Мишико

Не знаю, верил ли Миша Чавчавадзе в Бога, но то, что Бог верил в Мишу Чавчавадзе, я знаю наверное.

Кем он был на земле?

Он родился и прожил пятьдесят лет в Грузии художником, философом, другом и красивым человеком. Но это не ответ. Миша был маэстро жизни. Безукоризненно добрым. И любящим.

После каждого инфаркта он, с неподражаемой пластикой держа стакан (не полный), рисовал мне свою (нашу) грядущую жизнь с новыми картинами, спектаклями, домом с мастерской, щадящим режимом и бесконечным общением...

...Теперь он украсил небо...

Тамада парил над невиданным застольем.

Держа руку со стаканчиком так, словно обнимал весь покинутый мир, Мишико Чавчавадзе окинул улыбающимися глазами сидящих за столом и остался доволен: Галактион Табидзе, Вячеслав Францев, дальний Мишин и грибоедовский родственник Александр и его однофамилец Илья, Иннокентий Михайлович, Александр Сергеевич, Булат Шалвович с гитарой, Сержик Параджанов, Нико Пиросманашвили... Стол уходил в перспективу.

- Я говорил им там: какая разница, где быть. Еще неизвестно, чья компания лучше... Давайте выпьем за здоровье ангела, который охраняет крышу дома моих друзей!

- За тебя, Мишенька! - мы сдвинули стаканы за своим столом: Гоги, Лело, Неличка, Сережа Юрский, Коля, Гия Данелия, Белла, Наташа Нестерова, Елена, Аллочка Корчагина, Чабуа Амирэджиби... кто остался.

- Э, Юричка! Сейчас можно немного покутить. Потом я начну делать зарядку, похудею и совершенно замечательно распишу вам закаты и восходы. Не торопитесь.

Мы не торопимся, Мишико.

Он держал нас всех на своих руках, не прикладывая, казалось, усилий. Нет, не казалось. Все прегрешения и ошибки, все неточности поведения он принимал понимая. Я чуть было не написал «прощая», но это было бы неточно. Для того чтобы простить, надо ощутить вину того человека, которому ты отпускаешь грехи. В большом, красивом теле Миши не было органа, который ведал претензиями, обвинениями и обидами.

Мы ненароком пользовались этим.

Чавчавадзе успешно работал со многими, может быть, со всеми известными грузинскими театральными режиссерами. Однако часто, даже после очевидной удачи, они искали для новой работы другого сценографа.

- Наверное, не очень хотели иметь рядом с собой человека, обладающего собственными взглядами, - Роберт Стуруа, прославленный руководитель театра имени Руставели. медленно продолжает. - Или так мы избавляемся от совести, потому что театр не очень святой храм, как говорят. Ему было достаточно находиться рядом, чтобы мы чувствовали себя иногда немного неловко. Поэтому, мне кажется, он прожил жизнь, которую я бы назвал... все-таки святой. Другого слова не нахожу, хотя он был бы недоволен этим.

Я не был в Тбилиси, когда Миша умер, поэтому он для меня не умер, а исчез куда-то, где, наверное, счастлив...

Так хочется в это верить.

Гоги Харабадзе, знаменитый грузинский актер, достал нам с Мишико путевку в Дом творчества композиторов в Боржоми. Мы жили в бессмысленном номере, представлявшем одну огромную Г-образную комнату с балконом. Я сочинял какую-то ерунду, он не разгибаясь рисовал серию тбилисских домов, словно поданных к столу на тарелках с приборами. (Одну из этих работ Миша подарил Окуджаве на 70-летие, остальные раздал без повода.)

Мы говорили о жизни и смерти, о любви и других отношениях между людьми. Ходили есть жареные грибы и ездили по окрестностям смотреть храмы. Он профессионально знал грузинскую церковную архитектуру, фрески и иконы. Был ноябрь, осеннее солнце и церковь святой Марии в Тимотисубани. С открытой дверью и безлюдная.

Посажен, словно глаз в орбиту,
Надежен, как в руке рука,
Овеян временем забытым,
Стоит он камнем в землю вбитым,
Недвижимый и на века...
...а мимо лист несет река.

Опал убор из брачных перьев,
И звонок жухлых листьев хлам.
Прозрачна графика деревьев.
В тумане низко над деревней
Парит Святой Марии храм...
...а эхо бродит по горам.

И в вязком сумрачном беззвучье
Со стен глядят на жизнь мою
Те, кто и чище был, и лучше,
И в свете утреннего случая
Я лики близких узнаю...
...и руку узкую твою.

У Мишеньки была действительно узкая для его грузного тела рука.

В Боржоми я прожил лучшую, полноценную неделю в своей жизни. Рядом с Мишей.

Утром он будил меня. Я надевал кроссовки и бегал вокруг дома. Мишико ждал меня, опершись на перила.

- Я тоже бегал, но... Потом мог восемь раз пообедать.

Он подходил к зеркалу, чтобы посмотреть, насколько похудел, пропустив ужин.

- Ты сбросил, Мишенька.

- Нет! Я, знаешь, такой надутый, но стоит мне не пить вино, как я сейчас же начинаю худеть. Я должен, знаешь, на какую диету сесть? Жареная картошка (я ее люблю), мясо или колбаса, все равно, и холодный растворимый кофе. И очень хорошо.

- Пойдем в горы, Миша!

- Какое сейчас время ходить? Отсюда очень хороший вид. И потом, знаешь, как надо ходить в горы? Сперва надо купить консервы, взять...

- ...рюкзаки, палатки и пешком через перевал в дом Маяковского в Багдади.

Миша засмеялся, утирая слезы. Он замечательно смеялся. Над тобой, над собой, над ситуацией. От серьезного тона не оставалось ничего, потом он внезапно пытался, не строго, но убедительно, объяснить, что ты не прав, или он прав, и, опять почувствовав комизм, начинал смеяться.

Церковный праздник «Кверикоба» закончился, и предстояло вернуться из Сванетии в Кутаиси. Гоги, Лело, Миша и я сидели на дороге, когда подъехали две машины. Райкомовская «Волга» остановилась первая. Хозяева пригласили Гоги:

- Прошу Вас, уважаемый ! Но у нас только два места.

Гоги попросил подождать и пошел к

ГАЗу-69. Внутри оказались разбойники, которые накануне подарили ему ящик шампанского, из которого мы выпили одну бутылку.

За рулем газика сидел изящный Вано. По-видимому, мы с Мишей помешали профессиональному разговору, потому что в машине воцарилось молчание. Внезапно Вано заговорил по-грузински красиво и слаженно.

Миша не стал переводить. Он сказал: «Галактион». Когда разбойник закончил читать стихотворение, начал Миша. Так, чередуясь, они вспоминали гениального Галактиона Табидзе до конца дороги. То есть до ресторана.

Он выглядел странно. На галечном островке стояли три алюминиевых столика, накрытых голубой потертой пластмассой, и алюминиевые с облупленными сиденьями стулья. Рядом обшарпанная будка с проемами, изображающими окна и двери. У будки нас поджидали Гоги и Лело.

- Это, - сказал Миша, оживившись, - очень хороший ресторан. Называется «Малая земля». В этом доме, что в ста метрах от нас, родился Маяковский.

- Миша, - сказал я, - давай туда сходим.

- Э, Юрочка, какое сейчас время идти в музей, мы с тобой купим консервы, возьмем рюкзаки, палатки и пешком, через перевал спустимся к Маяковскому.

- Рыбные консервы?

- Нет, - ответил Миша абсолютно серьезно. - Лучше тушенку и сгущенное молоко.

Вечером после ужина мы сидели в мотеле и любовались живописной картиной, висевшей на стене регистратуры.

На полотне, которое называлось «Сталин и Ленин в Разливе», была изображена лодка. На носу ее, сложив руки на груди, в полувоенном френче и мягких сапогах, стоял Сталин. Ни гребцов, ни рулевого... Совсем один стоял. На зеленом низком бережке с маленьким шалашом вдали, жестом приглашая пристать к берегу, в тройке и галстуке суетился Ленин.Тоже совершенно один.

- Как тебе, Миша?

Он сделал характерный жест рукой, словно вывинчивал очень большую лампочку.

- Слушай, это были два неглупых авантюриста среди бесчисленного количества забитых, злых и жадных людей. А картина достоверностью не уступает ни учебникам, по которым мы учились, ни современным газетам.

Миша относился к политикам без сострадания, не вычленял из среды, которая их выдвинула и потребляет.

- У журналиста есть только одна серьезная проблема: ему нельзя дружить с непорядочными людьми.

Теперь, когда Мишико нет, я часто пытаюсь представить, как оценил бы он то, что происходит в мире, с моими друзьями и со мной.

Я знаю, как надо жить, а Мишико жил как надо.

Гоги Харабадзе в годовщину пустоты, в духане, где мы часто сиживали с Чавчавадзе, сказал:

- Я оценивал все, что делал, Мишиными оценками. Счастлива страна, если есть Маэстро и Ученик. И несчастлива, если нет Маэстро. Он ушел, и наша задача добежать до него достойно, как он это сделал. Он зарядил светом даже тех, кто при его жизни мешали ему и предавали его.

Разве можно было предать Мишу? Можно, можно. Кого только не предавали до третьих петухов.

«Меня радует, что и эти люди вспоминают Мишу добром, - говорит и режиссер Авто Варсимашвили. - Они своим раскаянием или осознанием подчеркивают, что вместе с Мишей из мира ушли большая доброта и мудрость.

Он часто снится мне после смерти. Я с ним разговариваю. Он такой же, как был: с очаровательной улыбкой и грустными глазами. Я просыпаюсь и точно знаю, что этот день у меня будет хороший. Потому что он и при жизни был и сейчас остается добрым ангелом. Такие люди не уходят...»

Из меня он не ушел. Из Гоги не ушел, из Лело, Коли... Я слышу его интонацию, любуюсь его пластикой, восхищаюсь изяществом и достоверностью мысли и не скорблю. За четверть века нашей дружбы у меня накопилось довольно изображений Михаила Давидовича Чавчавадзе. Они звучат, у них есть тон, свет и контур. Но нет объема. Без объема нет ни настоящего, ни будущего. Ах, Мишико!

Это не некролог, ребята, я не оплакиваю ушедших, я не сочувствую оставшимся. Джелли Ролл Мортон в двадцать шестом году написал «Dead man blues». Там печальный повод, а музыка живая и не без радости.

«Миша был одной из красивейших личностей Грузии, - сказал Резо Габриадзе, - человек абсолютно лишенный таких родных качеств, как зависть. Он редко говорил слово «я». Предпочитал слушать о тебе. Миша был безукоризненным в отношениях и прожил одну честную, красивую жизнь художника».

Такую жизнь невозможно создать. Ее надо получить. Это Знак Высокого Доверия.

У Мишико ничего не было. Ну ничего. Однако, сидя как-то за столом, он сказал фразу, на которую не имели право ни я, ни Гоги, ни Лело, никто из его друзей и знакомых: «Я живу в чужих домах, какие-то остатки старой мебели вокруг и ощущение, что это тоже мне не нужно, что это совершенно лишнее, обуза».

А что нужно? Что же нужно, Мишенька?

Страсть, да?

Ну да.

Она была у Миши. Ум, образованность, благородный род, талант, тонкая интеллигентность, терпимость... Всё, и еще многое. Но главное - страсть.

Он ушел, не израсходовав рабочее тело жизни. Мы не насытились его любовью и добротой, не дожили вместе.

Я часто терял. Не хватало душевной щедрости, цельности и широты. Обязательности внимания. Сгребая осколки зеркала, которые не отражали ничего, лишь блестели, я грустил о целом, о потере. У Миши же было точное ощущение сего дня. И ум и душа его постоянно открыты всем странам света. Он, безусловно, печалился об утратах, но он их не вспоминал, а помнил. Без уныния, рефлексии и истязания души.

Он был замечательным учеником Создателя. По предмету жизни у него была круглая пятерка. С плюсом. Рядом с ним было спокойно и надежно: он подсказывал, давал списывать, не составляя тебе труда подумать о его роли в твоей жизни. Это было большим душевным удобством для таких людей, как я, головой и сердцем повернутых назад и почитающих потерю как наиболее сильно эмоционально окрашенную жизненную компоненту. Что у тебя есть, понимаешь, лишь когда этого уже нет. Чувство утраченного было самым мощным и цельным чувством. Остальные тоже присутствовали, но в свите и на равных условиях. Получалась бесконечная альтернатива. Я делал шаг, обозначая намерение. Этот шаг, ожидаемый или желанный, воспринимался как решение. Открой глаза! Распахни объятья! Но вместо счастья, которое было на расстоянии невытянутой руки, меня посещала мысль об освобождении.

...Однажды такое освобождение произошло. Я приехал на машине в Тбилиси искать утешения.

В полное собрание потерь,
Вышедших в прижизненном издании,
Все же не вошли потери ранние,
Как и те, что, вопреки стараниям,
Ясно намечаются теперь.

Не вошли друзья, обидой меченные,
И друзья, простившие сполна,
Женщины, теперь с другими венчанные,
И судьбы не принявшие женщины
Не вошли... но в том не их вина.

Лишь моя вина, что, глядя в дверь,
Где гуляет ветер расставанья,
Вижу то, чего не видел ранее:
Ты одна и есть мое издание
Полного собрания потерь.

Винсент Шеремет - воздухоплаватель и бакенщик - в своих рифмах, которые я обильно цитирую, видимо, тоже переживал каждую потерю как последнюю...

Мы портим своим нынешним состоянием души и организма образ, который некогда привлекал наших друзей и любимых. Законные слова «ты изменился», если не прибавить сомнительной достоверности: «к лучшему», означают правду. Но к Мише это не относилось. Он не терял своих совершенных человеческих качеств. И мог бы долго радовать. Только радовать. Но он ушел, а мы с поправками на изменение особенностей характера и условий пребывания остались.

Мишенька жил по потребности. У него была потребность жить. А часть из нас (и немалая) живет по возможности. Есть возможность - вот и живем.

Когда, не зализав потерю, я собирался из Тбилиси в Москву, Миша вынес из дома большой портрет Нико Пиросманашвили и молча стал привязывать его к потолку «жигуленка», изображением вниз. Это был единственный завершенный холст, который он хранил.

- Чтобы не один ехал...

Теперь приходится ехать одному.

Нам казалось, что он написал немного. Прекрасный грузинский кинодокументалист Коля Дроздов, сидя на ступеньках чужого дома с балкончиками, вспоминал время, когда Иоселиани выпустил в свет «Певчего дрозда».

«Мы все дружили. Отар был старше, но «Жил певчий дрозд» - фильм словно о нас. Жизнь как праздник. Какие-то флирты, романы. Работа, творчество на втором плане. Картина была узнаваема, и мы искали среди себя прототипы героев или знакомые черты. И сходились на том, что если портрет главного героя был с кого-то списан - то это Миша. Так нам казалось.

Жизнь его от рождения до кончины - человеческие контакты. Это немало, это колоссально много, если учесть высочайшее, недостижимое качество Мишиного общения... Но когда его не стало и друзья принялись помогать Нане, Мишиной вдове, собирать и организовывать первую (увы, посмертную) выставку, аналогия с персонажем «Певчего дрозда» оказалась несостоятельной. У Иоселиани герой вбил гвоздь и оставил незаконченную партитуру. Казалось, что и Миша оставил десяток работ, но парадокс в том, что картин оказалось много. Значит, не афишируя, он делал то, что должен был делать. Он был большим художником. Мне грустно, что я узнал это только после его смерти».

Мало кто видел его работы. Мишина жизнь не была предметом повышенного интереса окружающих. Считалось, что наши заботы интересней и важней для него, чем его собственные. Он помогал нашему эгоизму, принимая нас такими, какими мы были или хотели казаться, не видя разницы.

- Его можно было обмануть? - спрашиваю я Лело Бокерия, замечательного грузинского архитектора, дружившего с Мишей с детства.

- А зачем? Разве он укорял кого-нибудь?

В нем была забавная деловитость.

Однажды в дом Харабадзе принесли бутыль винного спирта, и Гоги решил сделать из него «коньяк», чтобы отправить мне в Москву. С сыном Георгием они разбавили его водой и заправили жженым сахаром. Когда они закончили процесс, пришел Отар Иоселиани, снимавший уже свои фильмы во Франции.

- Мне принесли коньяк, - сказал Гоги, - попробуй.

Иоселиани налил напиток в коньячную рюмку, долго гонял жидкость по стенкам, нюхал, грел. Наконец, сделал глоток и значительно сказал:

- Очень хороший коньяк.

Тут вошел Миша, и Гоги проделал тот же эксперимент.

- Много сахара положил, - сказал Чавчавадзе и отставил стакан.

Лело вспоминает Мишу улыбаясь: «Он поступил на режиссерский факультет сразу после школы. Увлекался Ван Гогом, много писал под его влиянием, но ничего не сохранилось. Потом вдруг ушел из института и год прожил в монастыре. Вроде смотрителя. Во-первых, его интересовала грузинская архитектура и живопись. А во-вторых, он считал, что очень важно жить бедно. Как Ван Гог. И это ему удалось. Монастырь был в диком месте, совершенно тогда недоступном. Поживу, говорит, и попытаюсь восстановить роспись одного из строений этого монастыря. Миша прожил тот год совершенно один. Олени ходили через его двор. Иногда паломники посещали его, иногда друзья. Он много изучил и, по существу, его жизнь началась с этой истории. Вернувшись, он поступил в художественную академию. Очень легко. У него была вера, что человек может все. Посади Мишу на реактивный самолет, и самолет взлетит».

Так у него было и с машиной. В ФРГ режиссер, который работал с Мишей над спектаклем, устроил ему покупку дешевого подержанного «мерседеса». Машина ему была не нужна, но отказываться казалось ему неловко. Миша сел за руль и отправился в путь. В Польше на него едва не наехала телега, и он, спасая лошадь, улетел в кювет. Все деньги он потратил, чтобы контейнером отправить машину в Москву. Я встретил его на Белорусском вокзале с полотняной сумкой и банкой бежевого цвета краски.

- Где машина, Миша?

- Слушай, Юра! «Мерседес» разбился, и я подумал, что это к лучшему. Сейчас Чавчавадзе приедет в Тбилиси на «мерседесе». Не глупость это? Надо от него избавиться.

В московской таможне мы спросили начальника, можно ли отдать им автомобиль. Начальник был не любезен и сказал, что таможня не покупает машины.

- Не надо покупать. Просто так возьмите.

- Грузин, отдает «мерседес» бесплатно? Государству?!

Утром следующего дня вся таможня вышла смотреть на Мишу.

- Хоть колеса возьмите, - сказал начальник любезно, - аккумулятор новый.

- Нет. Всё! Какой я счастливый!

Он был действительно счастлив.

Декларировать освобождение и освобождаться - совершенно разные действия. Как готовиться к жизни и жить. Даты, памятные дни, вехи во времени для Миши не имели значения. Он не прерывал процесс, не правил тризну над завершившимся периодом и никогда не начинал новую жизнь. Силуэты его изменений были расплывчаты, а рисунок пребывания на земле - точным.

Он ничего не заканчивал, потому что ничего не начинал. Он продолжал.

Надо освободить себя от необходимого, потом можно отказаться и от того, что не нужно.

«Я утверждаю, что Миша был поэтом, несмотря на то что он не написал ни одного стиха, - сказал мне Джансуг Чарквиани, написавший много прекрасных стихотворений. - Я благодарю его за то, что восходит солнце. Не знаю как, но этот процесс связан с ним. Он был настоящим. И это не так просто, как я говорю. Произнесите его имя в Москве, в Грузии, в Германии и посмотрите на лица людей, которые его знали. Они объединены его добротой».

Это правда. Ахмадулина, Юрский, Фрейндлих, Бархин, Боровский... Список любивших Мишу велик и разнообразен. Вне зависимости от отношений между собой. И у каждого есть истории счастливого общения с Мишико.

Как-то он вернулся из дома Бархина.

- Хорошо посидели, - сказал Миша. - Сережа и Лена замечательно приняли. Там у них собака добрая, но очень активная. Все с журнального столика брала и даже мой кофе черный выпила.

- Какая собака?

- Такса.

- Какого же она роста, что выпила твой кофе?

Большой Миша задумался, потом, стоя перед нами, вытянул правую руку вдоль тела и установил кисть параллельно полу.

- Слушай, Миша, здесь восемьдесят сантиметров!

- Вообще она меньше, но лень нагибаться... - и он засмеялся.

Все, что делал Мишико, было окрашено чистым светом. Даже юношеская криминальная история, о которой говорил весь Тбилиси.

Идея восстановления храма Давид-Гареджи требовала средств. У государства их не было, а у родственника Мишиного друга были. Посчитав, что подпольными миллионами, украденными у народа, надо с народом делиться, Темо произвел экспроприацию, был пойман и посажен родственником в тюрьму. Хотя симпатии города были на стороне «налетчиков».

Миша разработал план побега Темури с помощью веревочных лестниц и сам осуществил освобождение. Навыки прекрасного спортсмена (он был чемпионом Союза по фехтованию в командных соревнованиях) помогли провести операцию успешно. На следующий день они уже лежали на пляже в Батуми. Потом решили, что родственник и власть одумались. Темо вернулся и опять попал в тюрьму. Меры по охране были усилены. Однако Миша придумал и второй побег. Дело закрыли. «Жалко мальчиков».

- Мишико прожил всю жизнь в романтических фантазиях, -продолжает Лело Бокерия. - И даже после двух инфарктов ни один день не пропустил без того образа жизни, который сам себе придумал. Главное, что он был абсолютно добрым и лояльным ко всем человеком. Никто не скажет, что был непонят Мишей. Он мог страстно спорить часами, но ни один спор не окрашивал отношения неприязнью.

«У каждого поколения есть символ, типичный представитель своего круга, - говорит актер Гоги Кавтарадзе. - А с Мишей наоборот. Он не был похож на нас. Он, может, был из другого времени, которого мы пока не знаем. Притом что он был совершенно реальный. Земной. И всегда говорил правду. Даже при этом у него не получалось обидеть человека. И он очень любил друзей».

Любил. И был верен дружбе даже в одностороннем порядке.

Поднимая тост, он как-то сказал, обращаясь ко мне:

- Я не знаю, какие у тебя сейчас отношения с... (дальше шел длинный перечень имен. - Ю.Р.), но все мои московские друзья - замечательные люди, честные, настоящие, которые прекрасно относятся к своему делу. Прости меня, но, если человек не относится хорошо к своему делу и своим друзьям, он не сможет относиться хорошо и к более дальнему, и более высокому.

Более Дальнее и более Высокое (память и дух?) будут к тебе благосклонны, Миша.

Господи, какое это счастье - дружить с ними и любить их. Гоги, Миша, Лело, Коля, Отар... Как сложно отобрать что-то из этого счастья.

Один эпизод - и сворачиваюсь.

Миша получил путевку в Майори в Дом творчества художников. Я приехал к нему в конце месяца его пребывания. Крохотный номер был уставлен огромными, красивыми и сильными, но непросохшими холстами. «Скрипач», «Портрет Гоги Харабадзе», «Нана», «Крыши».

- Как ты это повезешь домой, Мишенька!

- Я их сниму с подрамников, сверну в рулон, а дома разверну и допишу кое-что...

Он никогда их не дописал. Холсты слиплись и погибли, но Мишу это не огорчило...

Мы ходили по мягким иголкам, по мелкому морю, мы строили планы. Они были прекрасны сами по себе. Когда Миша и я вернулись в номер, дверь была открыта. К ней с внутренней стороны шипом акации был приколот листок:

На Рижском взморье гладь, затишье,
Песок скрипит, и белка скачет.
Что это значит?.. Это значит,
что я приехал к другу Мише.

Скрипач звучал печально, больно,
Грузинка на холсте грустила,
И ветром крыши уносило
На холмы Грузии привольной.

А он играл все тише, тише,
Без слушателей, на балконе,
И Гоги на тряпичном троне
Его не слушая услышал.

В окне горели сосны-свечи,
И ветер спину тер о камень.
Коль Бог зачем-то создал память,
Пусть не забудет Этот вечер.

На Рижском взморье ширь прилива,
И ель слезой янтарной плачет.
Что это значит?.. Это значит:
Жизнь без друзей - несправедлива.

Мы потеряли Мишу и живем сейчас несправедливой жизнью.

P.S. Последний тост Мишико Чавчавадзе, который слышал я.

«Это большая удача - наша жизнь. И эту жизнь я прожил замечательно. С вами, с любовью, с дружбой, с красотой. В красивом городе, в красивой стране. А сейчас - за все очень красивое надо платить.

Мои дорогие друзья, я не за воспоминания пью этот тост. А за прожитую жизнь, за мою жизнь, - главный подарок Господа Бога».