Коттедж для чукчи

Специальный корреспондент «Газеты» пытался понять, почему чукчи уже давно не обижаются на анекдоты про себя Село Канчалан было обречено на то, чтобы стать едва ли не главным пунктом в программе президентской поездки на Чукотку. Канчалан, расположенное в 60 км от Анадыря национальное чукотское село, словно для того и построено, чтобы в него возили гостей: новенькие коттеджи, счастливые оленеводы, ровные дороги.

Это не потемкинская деревня, как соблазнительно думается. Кроме Канчалана есть и другие национальные села, до которых добралась радость губернаторского участия. Но дело не в том, что денег на всех чукчей не хватает даже у Абрамовича, для которого вчера начался новый отсчет (теперь он глава местной думы). Дело в том, что даже Канчалан и даже Абрамович для чукчей не стали вехой в истории. Потому что их история так устроена, что в ней нет и не может быть никаких вех вообще.

К Виктору и его сестре все так и обращаются: Виктор и Катя. О том, что у каждого из них, как у всех чукчей, есть и другое имя, знают только самые близкие. Или самые любопытные вроде меня, хотя на мои расспросы Виктор тоже отвечал без излишней словоохотливости. И лишь когда мы уже совсем подружились, он представился по-настоящему: Нумынкау. Или, чуть короче, Ном. И отрекомендовал сестру Катю: Айгне, Летящая по волнам.

Но даже когда мы подружились, Виктор - Нумынкау словно преодолевал какой-то мучительный барьер, и я уже не очень настаивал на том, чтобы понять, откуда и ради чего такая двойственность и таинственность. Он рассказывал про имена-отчества и паспортную систему, которая когда-то, как и многое другое, застигла чукчей врасплох. Он излагал свойственную многим традиционным народам теорию о том, что второе имя - способ изящно обмануть судьбу, чтобы та запуталась с адресатом, посылая очередную неприятность, напасть и болезнь. Ложный след должен увести не только от конкретного носителя имени, но и от соплеменников, поэтому имя желательно заимствовать у чужих, как их называют, тангитанов.

Он вроде бы уже ничего от меня не скрывал. Но я все равно не уверен в том, что теперь знаю о втором чукотском имени все.

Сокрытые богом

Про чукчей никто ничего до конца не знает - вот в чем главный секрет и вся интрига, которая тоже никому особенно не известна.

После Владимира Богораза, этнографа еще царских времен, написавшего книгу, которую на Чукотке знают, кажется, все, никто в жизнь чукчей так не погружался (а если погружался, то книг об этом не писал). Никто не знает, откуда они появились в этих местах, про которые словно и придуман эпитет «забытые богом».

Эпитет неточен. Если уж совсем по правде, то правильнее было бы «сокрытые богом». Но и бога здесь никакого нет - есть духи, про которых тоже никто с вами начистоту говорить не станет. Разве что с преувеличенной отстраненностью объяснят, что в каждом селе, на каждом стойбище и в каждом роду они свои, и отношения с ними - подлинная загадка, нисколько не изменившая своей сути за века первых русских экспедиций, царизма, революции и перестройки.

С духами общаются шаманы, но они тоже - сокровенная тайна. На прямой вопрос последует совершенно прямой ответ: да нет их больше, настоящих шаманов. Их и вправду нет - тех невероятных людей, впадавших в транс и лечивших все на свете, а если кто скажет, что он шаман, то этот уж точно не шаман. Не только потому, что шаманов, как троцкистов, в 1930-е безжалостно расстреливали - а куда их было ссылать? Просто это одна из тайн, которые хранятся, как генетический рефлекс, как все тот же способ уберечься от глобальных ветров, от которых ничего хорошего чукчи ждать не привыкли.

Это стеклянный шар, переливающийся внутри манящими оттенками, и даже крохотной царапины вам не проделать на его будто хромированной поверхности. Доподлинно неизвестно даже, сколько чукчей на самом деле. По переписи 1989 года их чуть больше 15 тысяч, но никто не даст руку на отсечение, что были посчитаны все и на каждом стойбище. С другой стороны, многие с удивлением отмечают: чукчи особенно не подвержены демографическим спадам и всплескам. 100 лет назад их было около 12 тысяч, 200 лет назад - около 9 тысяч, хотя никто не уверен, насколько точны эти цифры.

В анадырском музее «Наследие Чукотки» гид, жена офицера (где еще она со своим гуманитарным образованием с большой земли могла найти работу?), проводит свою экскурсию в сотый раз и в сотый раз, кажется, не перестает восхищаться. Как они могли придумать противовесы для стрел - подлинный шедевр аэродинамики? Как они могли догадаться о том, что шерсть оленя так, по-научному говоря, гигроскопична и сшитая из оленя одежда, носимая шерстью внутрь, - непостижимое торжество гигиены для тех, кто месяцами не знает бани? Как они придумали из мха делать фактически памперсы?

И ведь это не история, в этом музее под открытым небом площадью в несколько европейских государств все продолжается тем же ладом и поныне. Кит, олень, нерпа - весь жизненный уклад древнего чукчи.

Из этого замкнутого набора произрастает вся жизнь, основанная на поистине безотходном производстве. Что не идет в пищу (хотя в нее в конечном счете идет почти все) - идет на одежду, в том числе и самую праздничную, а также превращается в оружие, топливо, стройматериалы и даже клей.

Исследователи удивляются: чукчи даже не знали бронзы, они получили ее по историческим меркам совсем недавно, но и без бронзы они прекрасно обходились.

Девушка-гид знает, что с точки зрения этнографии и прогресса, проходящего мимо, чукчи, может быть, не такие уж и уникальные. Просто она оказалась именно здесь, и чудеса поразительны. Может быть, потому, что они не из книжек и это не этнография. Они здесь и сейчас. Как 300 лет назад. А может быть, и 400--500. Кто знает точно?

Жизнь без фермента

Галина Ивановна Нутыкеу, считающаяся в родном Алькатвааме едва ли не патриархом, даже ездила год назад во Францию, где стала бездонным кладезем для знаменитого французского исследователя Чукотки (женатого, конечно, на чукчанке). Галина Ивановна сначала обижалась на анекдоты про чукчей, а потом решила, что пусть хоть так, но про них все узнают.

«В этих анекдотах мы на первый взгляд наивные, даже глупые. Но, если задуматься, это просто обратная сторона того, чего никто не видит: мы хитрые».

Некоторые видят. «Нельзя не быть хитрыми, будучи такими для нас странными, - заметил знакомый, не один год проживший в чукотском селе. - И при этом существовать рядом с нами».

О том, что когда-то, столетия назад (то есть практически вчера), все было наоборот, и это пришельцы жили рядом с ними, чукчи помнят безо всяких летописей. Сначала экспедиция Дежнева, потом переселенцы, много позже - большевики-индустриализаторы. Последние, может быть, ничего плохого чукчам и не желали. Просто было непонятно, как это в развитой советской стране можно жить так, как жили при Дежневе. Когда переселенные в социалистические бараки чукчи стали, несмотря на запреты, отыскивать места старых святилищ и яранг, задумываться было уже поздно. Следовавшие за администраторами подвижники, учителя и врачи, считались романтиками.

«Понимаете, какая штука, - сотрудник чукотской администрации немного смутился, и я уже догадался, о чем пойдет речь. - Ведь с чукчами очень сложно. Если на сотню чукчей не будет нескольких русских, они становятся неуправляемыми».

Один из чукотских руководителей, в прошлом учитель из тех подвижников, вспоминает теперь это прошлое без всякого восторга: «Это правда, есть много профессий, к которым чукчи не способны. Учитель, врач, да простой рабочий - все, что требует системного подхода».

И вообще, как уверены тангитаны, а также многие из самих чукчей, природа обделила их неким ферментом, в связи с чем в пьяное неистовство они впадают чуть ли не с первого глотка. А одним глотком дело, понятно, не ограничивается. То, что в другой ситуации можно было бы счесть мифом, становится движущей силой нового исторического процесса.

В Алькатвааме, куда из Анадыря надо сначала ночь плыть, а потом еще полчаса по разбитой дороге ехать на «уазике», в школе директорствует русская учительница. В этой школе тоже есть свой музей со своим наследием Чукотки. В детских рисунках или сшитых кухлянках нет ни малейшего намека на то, что все эти дети из самых, что называется, трудных семей. Горделивые рассказы местного начальства про то, что водку в магазине так просто не купишь, опрокидываются поверхностным изучением прилавков.

Прилавки между тем заставляют усомниться в тезисе, что любой завоз в эти края баснословно дорог. Помидоры и сыр, конечно, раза в два как минимум дороже, чем на просторах большой страны, зато водки при невиданной широте самого экзотического ассортимента дороже 100 рублей здесь не обнаружить.

Время было утреннее, поэтому о всенародной эпидемии напоминали лишь повсеместно алчущие похмелья взгляды. В общем, дети этих родителей, в отличие от многих соплеменников в более дальних селах, не пьют, а рисуют, чем директор гордится ровно до того момента, пока я не уточнил их перспективы после выпускного вечера.

«А после выпускного вечера они уедут в райцентр», - сказала она обреченно, и в этой фразе была вся чукотская судьба. В Беринговском их в локальной миниатюре ждет повторение той истории, которая однажды с чукчами уже случилась.

Танец чумработницы

Историки уже не спорят, отчаявшись установить доподлинно, откуда лет 400--500 назад чукчи появились на Чукотке. О том, что они все-таки здесь появились, все вроде бы уже договорились. Воинственный народ ассимилировал и покорил тех, кто здесь жил до них, связь с цивилизацией поддерживалась через соседние народы, например якутов, а позднее и через первых русских поселенцев. Потомки этих поселенцев с оттенком восхищения сравнивают чукчей с пуштунами и чеченцами - как один из немногих народов, которые так и остались непокоренными. Правда, в отличие от чеченцев, чукчей в какой-то момент покорять за бесперспективностью этого процесса раздумали.

Те, кто сюда приходил с материка, жили своей жизнью, чукчи - своей. Чукчи, как и прежде, принципиально делят себя на тундровых и прибрежных, то есть оленеводов и морских зверобоев (в соответствии с советской страстью к аббревиатурам - морзверобоями; и это еще полбеды, ведь и чумработница - вовсе не анекдот, на праздниках национальной культуры есть в программе непременный номер - танец чумработницы). Здесь ничего нового тоже не придумывается. На смену извечным легким байдарам приходят, конечно, катера, но и от байдар окончательно морзверобои не отказываются. Да и сами навыки морской охоты основаны на вековом опыте, а не на достижениях научно-технического прогресса.

Все так же по тундре кочуют оленьи стада, все те же яранги и кухлянки мехом к коже, потому что никакой прогресс лучшего взамен гигроскопичной оленьей шерсти предложить не в состоянии. По одной все объясняющей причине: этому прогрессу до морзверобойства или оленеводства нет никакого дела.

Тавайваам

Галина Нутыкеу вежливо улыбается, когда я, с деликатностью гостя хваля местное изобилие, вспоминаю о виденной в магазине говядине и свинине. Галина Ивановна не ест говядину. Она ест только оленину. И китовое мясо. И нерпу - то, что тангитаны есть не могут в принципе. Оленина им не нужна. Им вообще не нужно то, что для чукчей составляло и будет составлять жизнь и систему духов.

Никто никому ничего плохого не желал, нет никаких обид. Просто это параллельные миры, которые так обыденно соприкоснулись.

Рядом с Анадырем, фактически на положении одного из его микрорайонов, - бывшее национальное чукотское село Тавайваам. Заброшенный клуб c плакатами времен перестройки, редких селян на безлюдных улицах из непреходящей угрюмости выводит новость о том, что четыре часа дня уже пробило и, стало быть, магазин вот-вот откроется.

В местном отделении милиции, которое одновременно и управа, непреклонный собеседник, олицетворяющий местную власть, с ледяной улыбкой сообщает, что со своими проблемами они, чукчи, разберутся сами. Потом он постепенно оттаивает, и начинает казаться, что за холодной отчужденностью скрывается обычное отчаяние. Что толку ему от пришлых благодетелей? А он сам уже устал придумывать, чем занять селян и куда отправить после школы мальчишек.

Село ведь не от сотворения здесь стояло. Оно выросло из кочевой стоянки оленеводов. Потом оленеводы как-то растворились в токах чукотской столицы. Нет больше оленеводов и в Алькатвааме, где директор школы уберегает детей от родительских нравов.

Что заменит оленеводство? Приключилась с чукчами такая маленькая всемирная история, что на протяжении то ли четырех, то ли пяти столетий не нужно им было ничего, кроме того, что они умели. А теперь этого нет. Остается после сельской замечательной школы ехать в райцентр Беринговский, а там только и дела, что идти в ПТУ или спускаться в шахту. Для ПТУ они аборигены из глуши и нацменьшинство, а в шахте они и подавно не нужны, потому что там недовольны даже вербованными украинцами, которые шахтерскую выучку все-таки имеют.

Подрастающие чукчи на своем новом витке повторяют унылый путь родителей, и вырваться из этого круга дано единицам. Как тому же Виктору, который на самом деле Нумынкау, или его сестра Айгне. «Мы пытаемся отправлять их сразу в Анадырь", - говорит директор школы и снова грустнеет, потому что знает то, что видел в Анадыре и я: в столице чукчам остается все та же дворницкая или кочегарка, для иных все кончается жилищем под крышей автобусной остановки.

«Может быть, сразу куда-нибудь в Томск?» - «А в Томске будет еще хуже».

Жизнь в убыток

Анатолий Якуш, которого партия и правительство когда-то направили в тундру руководить оленеводческим делом (оленей он к тому моменту, естественно, в глаза не видал), вспоминает, как чукчи над ним откровенно и недобро смеялись. Потом чему-то научился, но своим для них стал только после того, как удивленные чукчи обнаружили: тангитаны, оказывается, могут жить вместе с ними в яранге и даже употреблять китятину.

«И как китятина?» Якуш улыбается, как улыбаются выжившие после катастрофы. «По-другому было нельзя, слава богу, я это вовремя понял. Главное - не отказываться. Съесть хоть ломтик».

А что насчет неуправляемости чукотской массы в отсутствие направляющего славянского начала? «Вранье».

От того, что чукчи остались непокоренными, лучше им, как выяснилось, не стало. Сегодня они не без зависти рассказывают о том, как живется их американским соплеменникам, которым выплачивают по несколько тысяч долларов в год из фонда, накопленного за годы пользования аляскинскими недрами.

То, что за Беринговым проливом, вообще окутано былинами. Жизнь американских эскимосов для чукчей на Чукотке - почти такое же чудо, каким была сама Америка для советских граждан. Юрий Рытхэу в «Чукотском анекдоте» описывает начало 1990-х в национальном селе, когда в ответ на заверения местного начальника, что Чукотка вечно останется в России, из зала под одобрительный гул раздалось: «Значит, вечно будем жить хреново»...

Чукчи становились героями Советского Союза в войну, но большая российская земля для них столь же загадочна, как недалекая американская. Чукотка - это и есть их мир, он замкнут и понятен, а все остальное - абстрактные теленовости, в которых одинаково далеки Оренбург и Занзибар. И еще чукчи про себя знают то, что прекрасно понимают и переселенцы: в этих местах только они приспособлены жить органично и без льгот, которые когда-то давали тем, кто ехал сюда с материка. Но, с другой стороны, только они и могут есть китятину, которую не могут есть другие и которым она по этой причине совершенно не нужна.

То, что для них жизнь, для всех остальных - этнография и извечная тема сохранения, так сказать, малочисленных и коренных народов.

Их не покорили. Их просто сначала для их же блага переселили из яранг. Но дети оленеводов убегают в тундру вместо школы, и круг идет за кругом. Словно пытаясь вернуться к той точке, когда случилось недоразумение, а путь назад безнадежно занесен пургой.

В пургу остается только утеплиться и ждать. Ждать здесь умеют, особенно когда ждать нечего.

Сегодня оленеводы вспоминают, что в советское время оленье поголовье составляло 600 тысяч. Потом губернатор Назаров высказал тезис, который с точки зрения чистой экономики был, наверное, справедлив: олени не нужны. И поголовье упало до 100 тысяч. При этом специалисты уверяют, что больше 200 тысяч и не нужно, и даже опасно: в советское время олени благополучно съели едва ли не всю тундру. При этом понятно, что к экономике оленеводство действительно отношения не имеет. Как и морзверобойство. Музей, одним словом.

Получается, что оставить чукчам возможность жить так, как они жили веками, нерентабельно. А оставить их без оленей - значит обречь на вырождение. Все понимают, что через несколько лет никакого Алькатваама, если все пойдет такими темпами, просто не будет. Да и по-чукотски еще говорят, естественно, только старики.

Турчукчи

Молодые чукчи, смеясь, наперебой испытывали мое воображение описанием изысков чукотской кухни, из эстетических соображений совершенно невоспроизводимых. Для них это вкус детства, но они, в отличие от женщины-патриарха Нутыкеу, уже спокойно едят и все то, что привычно их русским сверстникам.

Русские, пожившие среди чукчей, довольно спокойно, как положено чукчам, рассказывают о странных обычаях, которые тоже не стоит воспроизводить из все тех же соображений. Одно только очищение от грехов с помощью внутренностей убитой собаки чего стоит! Вообще, с этими русскими происходит довольно странная вещь: они уже посвященные, они словно уже тоже все знают про духов и шаманов, но отвечают на такие вопросы с той же нарочитой отстраненностью.

Есть два непересекающихся мира, и есть барьер, который не перешагнуть. Чукчи могут и не думать о том, что произошло много лет назад, когда разгерметизировали их историю, - с историей такое случается. А что случается с человеком, который внутри нее, расскажет любой специалист по консервированию.

Пришельцы, которым почти невозможно пустить здесь корни, которым природа восемь-девять месяцев в году напоминает об их чуждости здешним местам, видят странных людей, которые этой жути вполне органичны. Они их, впрочем, видят редко и в основном в виде бомжеватых скитальцев по Анадырю, хоть и русских бичей тут вдосталь. В общем, дело ясное: природа отказала им в ферменте, к труду они не способны; жаль, конечно, но без нас они и вовсе пропадут.

Чукчи, вымываемые цивилизацией и нерентабельностью привычного для них смысла жизни, уходят в поселки, в Анадырь, учатся вместе с русскими, украинцами, татарами. А строят Анадырь турки, и уже появляется новая генерация красивых детей, которых без всякого ханжества называют турчукчами. Многих из них ждут детприемники.

Славяно-чукотским полукровкам и вовсе несть числа. Жизнь в тундре родами и годами - не самый большой стимул для целомудренной традиции, тут либо бесконечный инцест, либо особая любовь к детям, родившимся от гостя или друга. Эти экзотически двусмысленные нюансы тоже по большому счету в прошлом, но бесчисленных сводных братьев и сестер чукчи любят не меньше, чем родных, и свойственной малым народам панической боязни ассимиляции нет.

Но и она, кажется, не очень возможна. С барьером ничего не поделать. Тундра - по-прежнему спасение, а про шаманов ни слова. Ездившая год назад в Марсель и все на своем веку видавшая Нутыкеу спешит закончить разговор: ей пора на специально выделенный рыболовный участок (как коренным народам, чукчам позволено ловить без ограничений).

Чукчей, как это было веками, немного. Но все равно намного больше, чем коттеджей в Канчалане.

22.10.2008 / ВАДИМ ДУБНОВ / АНАДЫРЬ - МОСКВА