Оригинал материала
Вокруг смеха
Раскачивается черный круг. В глубине - хор. И оркестр. Персонажи то застывают, то механически движутся. Погружают в тишину зала трагические монологи. Высший свет: все в масках, полумасках, выбегает переросток уродец амур с луком и стрелой, делает па балерина, которую моя соседка определила как «мятущуюся душу». Арбенин (Юрий Цурило) - в черном плаще, лысый. У него, как положено, «сердце холодно и спит воображенье». Он все презирает. Все познал. Нина (Юлия Рудина) - наивна, светла, дышит духами и туманами. Словом - созданье легкокрылое. Когда Арбенин и Нина вместе на сцене - сразу ясно: добра не жди. Отравит.
Иногда дают свет в зал, пытаясь сблизить нас с тем, что происходит на сцене: например, когда Арбенин гневно призывает над ним смеяться. В такие моменты можно еще раз полюбоваться восхитительным театральным залом Александринки.
Все монументально, мистично. И невнятно. Невнятность, наверное, должна восприниматься как достоинство. Как магическая недосказанность. Рок, рок. От судеб защиты нет.
В одном спектакле заключены два: традиционный, с уставшим от света и жизни Арбениным, с попытками говорить пафосно и торжественно, с обязательными мистицизмом и монументальностью, и другой - с неожиданными всплесками современной музыки, робкими акробатическими трюками и столь же робкой иронией.
Все решилось в последней сцене. Зритель сам выбрал, как воспринять этот спектакль. Когда умирала Нина и Арбенин произносил свои приговоры, а Нина взывала к милосердию и Богу, в зале раздался смех. Сначала робкий. Потом все громче. А все, по-моему, из-за того, что режиссер (Игорь Селин) сходу занялся высшей математикой, проигнорировав таблицу умножения. Были приглашены хор Государственной академической капеллы Санкт-Петербурга, артисты из Театра оперы и балета имени М. Мусорского. Были продуманы взаимоотношения света и тени, тишины и музыки, присутствие на сцене разных символов и знаков, отличные костюмы (Ирина Лебедева).
А как играть сегодня Арбенина? Нину, Звездича? Неужели вываливать в зал монументальные монологи и, чувствуя, что это не получается, иногда ерничать и прятаться за музыку и сценографию? Может ли существовать сегодня романтическая драма безо всякой иронии, и не возникнет ли в итоге эта ирония в зрительном зале, и не раздастся ли хохот в самый печальный момент? Если не создано пространство театральной относительности и свободы, не будет ли смешно, когда старик скажет, что двенадцать лет назад он был молод и неопытен? Арбенин - это и вправду бродячая скала, изрекающая истины о презрении к свету? И действительно с ним за это время ничего не происходит - ну кроме того, что он убивает жену? Может ли сюжет двигаться только с помощью меняющейся картинки?
Вопросы азбучные, но следов ответа на них в спектакле нет. Режиссера явно занимали какие-то космические проблемы и визуальный сюжет. А хорошие актеры были оставлены наедине с текстом, и каждый спасался как мог. Поскольку всем актерам хочется полыхать страстью, быть отравленными на глазах у всех и отравлять самим, произносить с дрожью в голосе трагические монологи, получилось то, что получилось. И радикальное сокращение текста не изменило способа его подачи. И раздача нескольким актерам монологов, принадлежащих одному герою, - скорее, способ борьбы со скукой, чем часть концепции. Если этот «Маскарад» в какой-то мере опирался на постановку Мейерхольда в Александринке в 1917 году, то кстати вспомнить его слова: «Задача актеров - следя за красивой формой, не забыть о том, что страсти должны за этой лощеною формой бушевать». Страсти.
Для меня хохот публики стал главным событием спектакля. Он поставил под вопрос театральное существование романтической драмы в том виде, в котором она была представлена в Александринке.
Кстати о хохоте. Актерском. Он может, по-моему, отвратить от спектакля и самых ярых поклонников Александринского театра. Не хохочет тут только Арбенин. Но ему по рангу не положено - он «осужден нести печали за все грехи минувших дней». Князь Звездич (Константин Фильченков) - абсолютный чемпион в этом смысле. Хохочет то дьявольски, то сурово. То многозначительно, то как оперный злодей, то как жертва рока. Апофеоз - когда он лежит на кровати и хохочет почти минуту: заливисто и тонко, как карлик, которого щекочут. Хохочет «высший свет» - отвратно, механически. Наверное, тут надо написать слово «бездушно». Хохочет и Нина - наивно и светло. Такой смеющийся полевой цветок.
В театрах сейчас принято скучать. Скука - сопутствующий фактор значительного события. Скучать надо чинно, благородно, погружаясь в полудрему при созерцании декораций и слегка прислушиваясь к голосам актеров - они при этом должны говорить что-то трагико-мистическое. «Маскарад» защищен и поклонниками «почтенной скуки», и неопределенностью позиции - то ли авангард, то ли классика. Этот «Маскарад» - для любителей «губы Никанора Ивановича приставлять к носу Ивана Кузьмича». Что явилось причиной режиссерской робости, на какие компромиссы ему пришлось идти - Бог весть. Из зрительного зала виден только результат.
По существу, получился спектакль о том, как по ошибке была отравлена хорошая женщина нехорошим мужем. Что-то вроде сюжета, придуманного Тригориным: «пришел человек и от нечего делать погубил чайку». И героиню, кстати, тоже Нина звали.
02.03.2003 / Артур Соломонов