Погибали, как торговали, – семьями

«Что касается бомбардировок мирных жителей, то это злонамеренная пропаганда террористов».

Владимир Путин, председатель правительства РФ

«Что касается бомбардировок мирных жителей, то это злонамеренная пропаганда террористов». Владимир Путин, председатель правительства РФ О ТОМ, что федеральные войска начали бомбить Грозный, я узнала в Италии на Международной конференции «Права человека для каждого человека – утопия или реальность?». Каждый из двухсот участников по-своему пытался ответить на этот мучительный вопрос современности, мне почему-то верилось, что умные и здравые политики России не допустят нового народоубийства на Северном Кавказе. И вот эта страшная весть из Чечни, где у меня оставались мать, два сына, родственники, друзья. Но самый сокрушительный удар моей надежде был нанесен, когда я уже была в Грозном. К тому времени все наши двадцать правозащитных организаций Чечни объединились в одну, которую мы назвали «Тревога». Располагались мы в помещении Международного центра прав человека – это на проспекте Победы, недалеко от резиденции президента Ичкерии. В конце рабочего дня за мной заехали на «Жигулях» родственники Ибрагим и Макка, чтобы подвезти в Заводской район к друзьям. Хорошо помню, что спустилась к машине в 6 часов по московскому времени, то есть по-нашему в 17. На улице было еще совсем светло, и я предложила заехать на Центральный рынок. Знаете, в городе нет ни электричества, ни газа, ни воды, готовить негде, а люди приспосабливаются, и как еще красиво приспосабливаются – все-таки трудолюбивые у нас женщины! Прямо на рынке, имея только газовый баллон, исхитрились печь пирожки и беляши, да такие вкусные, и недорого, 2–3 рубля. Я, можно сказать, только этим и питалась, и не только я. Днем многие учреждения работали, а освободившись, люди успевали зайти на рынок, и там, как всегда в этот час, было еще полно народу. Рынок – центр взаимообеспечения горожан. Моя сестра, например, живущая в районе Катаяма, держит двух коров и выносит на рынок молоко, творог, а на вырученные деньги покупает хлеб, что-то еще. Так и многие. Мы почти подъехали к пересечению с трамвайной линией, где рынок у Дома моды почти выплескивается на главный проспект Победы, и я попросила Ибрагима, племянника, на минуту остановиться, а сама вынула кошелек, готовясь выйти за пирожками, когда услышала гул. Выглянула в окно машины и увидела над собой красно-розовое зарево, мне показалось, во все небо. А впереди в створе улицы уже метались человеческие фигуры. Этот нарастающий, невыносимый гул и нестерпимо яркий обжигающий цвет неба были так страшны, что я вся, вжавшись в сиденье, сказала по-чеченски: это все, конец. И только я это сказала, раздался взрыв. Взрыв был за углом, в глубине рынка, но такой силы, что, как потом рассказывала моя сестра, у них на Катаяме, это километров пятнадцать от центра, дом дрожал словно при землетрясении. На улице началась паника. Гул почему-то не стихал, но мы были живы, и во мне проснулось желание спастись. Я попыталась открыть дверцу «Жигулей» и не смогла, ее как приварило снаружи. При следующем усилии мне это удалось, но я как бы наткнулась на плотную стену воздуха – это вдоль трамвайной линии шла волна, которая, продвинься мы еще на несколько метров вперед, ударила бы нас, спасшихся под прикрытием углового дома. Как многие дома в центре, он был разрушен еще в ту войну, но первый этаж уже обжит какими-то бытовками, кафе, одна из дверей была открыта, и мы с Маккой бросились к ней. Сверху ей под ноги упала и разбилась оконная рама. Помню, хотелось забиться как можно глубже, и я оказалась в какой-то кладовке, откуда с трудом заставила себя вернуться к своим. Какая-то женщина искала сына и без конца повторяла: «Ва Рамзан?» (Где Рамзан?) Мимо наших дверей бежали обезумевшие люди, слышались крики. Выскочив из здания, я заметила высокий столб дыма почему-то в стороне, противоположной рынку. Позже мы убедимся, что взрыв на рынке был не единственным (хотя и самым страшным по числу жертв). Почти одновременно рвануло в пяти-шести местах города: в поселке Калинина (оттуда во 2-ю горбольницу привезут с осколочными ранениями четырех мальчиков Сайдалиевых из одной семьи) – в 3-м микрорайоне. Об остальных взрывах свидетельств из первых рук у меня нет. Столб дыма, который я наблюдала, ближний к нам, – тоже в центре, рядом с роддомом, где, по сведениям правозащитной организации, были жертвы, в том числе и среди новорожденных. Зато место в стороне от рынка, объявленное федеральными военными то ли пунктом торговли оружием, то ли оружейным складом, осталось нетронутым. Когда мы садились в наши «Жигули», – я взглянула на машину в пяти метрах от нас, успевшую перед взрывом выскочить на трамвайную линию, – человек за рулем сидел без головы! Водитель еще одной машины тоже был мертв; меня поразили его странно выпученные, как будто выдавленные изнутри глаза. В тот же вечер, побывав в подвалах у рынка, куда сразу же стали стаскивать трупы, и у стен больниц, где сгружали и раненых, и погибших, я видела у многих убитых и другое «типовое» повреждение – вскрытая, как бы вырванная брюшная полость. Оставшиеся в живых плохо понимали, что с ними произошло. Когда мы добрались до Заводского района и поднялись к друзьям, я была в таком состоянии, что напрочь забыла имя хозяина дома. Иляс меня обнимает, а я спрашиваю у моей подруги Фатимы, как зовут ее мужа. У них я застала другую свою сотрудницу: с Фатимой и Таитой мы вместе работали на первой чеченской войне, овладевали телекамерой. И вот они, обе мои девочки, говорят, что мы должны сейчас вернуться на рынок и снимать. А я им отвечаю – не поеду, не могу. Они поражены – и это ты говоришь? Мне, правда, приходилось работать с камерой и в Самашках, и в Бамуте, в Рошни-чу, когда на него летели многотонные бомбы, но такого безотчетного ужаса, как сегодня, я никогда еще не испытывала. Я говорю: Фатима, это не миномет и не бомбы, я не знаю, что это такое... Кто-то из специалистов упоминал потом о ракетах с разделяющейся головной частью, о вакуумных зарядах... Не знаю. Но мне кажется, изобретатель столь эффективного оружия массового уничтожения предусмотрел еще и эффект психологической войны, заставляя попавших под его воздействие испытывать безумный страх и желание бежать куда глаза глядят. Меня и сегодня, особенно ночами, настигает этот нестерпимо нарастающий звук и это красно-розовое небо. Поехали мы все пятеро, Ибрагим опять сел за руль. Надо было снимать, запоминать, в общем – работать. За то время (не более получаса), пока мы были в Заводском районе, стало темнеть. На месте рынка громоздились груды дробленого стекла, битой черепицы, искореженного дерева, хаос перевернутых прилавков, обрушенных крыш павильонов. В эпицентре взрыва мы увидели неглубокую выемку, меньше размером, чем от средней авиабомбы. Оттуда мужчины извлекали крупные куски оболочки снаряда или ракеты, пытаясь прочесть сохранившийся номер и какие-то буквы. Там было еще довольно много людей, но убитых уже – это у нас делается быстро – разнесли по подвалам. Мы спустились в один из них, и я, в полутьме, без надежды, что что-либо получится, сняла первые кадры: вытянувшуюся на полу мертвую женщину и труп лежащего поодаль мужчины, возможно, мужа и жену. Погибали, как торговали, – семьями. Как потом выяснится, во время взрыва только на рынке были убиты на месте не менее 70 человек. Раненых развозили по больницам, многие умерли по дороге. Мы поехали следом, сначала в 4-ю, потом в 9-ю горбольницу. Стало уже совсем темно. Света там не было, и на лестнице, и в вестибюле я несколько раз споткнулась о трупы. Из трех больниц, где мы побывали, электрический свет был только в одной – 2-й детской, – она за площадью Минуткой, ее строили для Грозного немцы, снабдив автономным дизель-генератором. Там единственная, наверное, в городе приличная операционная и нормально оснащенные палаты, где можно получить реальную помощь. В 9-й же и в 4-й пострадавших клали прямо на пол, в лучшем случае на панцирные сетки. Между ними бродили люди, разыскивающие родных. Мне запомнился молодой человек, склонившийся к лежащей матери. Нам сказали, что он пришел на рынок ее встречать, сумки поднести и сам доставил ее в больницу. Теперь он буквально приник к ее голове, гладил по волосам, что-то ей говорил, – это было не совсем обычное поведение для чеченского мужчины, приученного, особенно на людях, сдерживать свои чувства. Мы попробовали о чем-то его спросить, он отмахнулся – «Не мешайте!». Приглядевшись, я поняла, что эта нестарая и очень красивая женщина – мертва. Парень, ее сын, в калошах, в футболке, уж точно не боевик, но завтра, не ручаюсь, что не уйдет в ополчение. Врачи, растерянные от такого наплыва пациентов, недостатка лекарств и собственного бессилия оказать надлежащую помощь, вынужденные вытаскивать осколки и оперировать в полутьме при свечах, тоже не хотели отвечать на наши вопросы. Кто-то громко стонал, просил сделать хотя бы укол. На полу молча лежала раненная в голову молодая беременная женщина. У тех, кто мог еще говорить, мы стали спрашивать имена и откуда они. Некоторые называли: 1-й молокозавод, Новые Атаги, Валерик... Русская бабушка смогла с трудом произнести только свое имя – Анастасия, а адрес, как мы ни старались, – не вспомнила. Водитель «Икаруса» Шаипов был ранен у Дома моды, прямо за рулем. Еще молодая женщина – одна нога ампутирована, другая плотно забинтована. Девочка лет девяти в шоке, личность не установлена... Странно, но тише всех вели себя дети. Я уже упомянула о четырех братьях Сайдалиевых из поселка Калинина, свои ранения они получили у колонки, куда ходили за водой. Трое лежали в одной палате, а старший, лет четырнадцати, был помещен где-то отдельно. Все трое лежали неподвижно, только у маленького, лет четырех, – меня это особенно поразило – по одной щеке стекала слеза. Он не плакал, только эта слеза... Дети были и в других больницах. Там, в одной из комнат я опять увидела мертвых – пять-шесть женщин, три из них были чем-то похожи одна на другую, и с ними мальчик лет восьми – такой прелестный лежал этот ребенок. У женщин были тоже какие-то успокоенные, безмятежные лица, и я вдруг позавидовала: они счастливее живых, им не надо больше никуда убегать, испытывать страх, они не видят всего этого. В те дни в Грозном получил хождение анекдот: «Почему бомбят предприятия? – Там работают квалифицированные бандиты. Почему бомбят школы? – Там обучают бандитов. Почему бомбят роддома? – Там рожают бандитов». Не смешно? Но уж такой у нас теперь юмор. Через несколько дней мы на той же машине покидали город. В Слепцовск еще раньше была вывезена моя 90-летняя мать. Оставив ее на племянников, я улетела в Москву, чтобы попытаться рассказать о том, что происходит в Грозном. Увы. Даже в сквере у «Мемориала», где несколько дней назад в знак покаяния и протеста против новой Чеченской войны начали голодовку правозащитник Виктор Попков и востоковед Михаил Рощин, собрались по этому случаю... человек семь-восемь. Я теперь понимаю мою сестру и ее мужа, живущих со своими коровами на Катаяме и не желающих никуда уезжать: будь что будет. В тот страшный вечер я им кричала: уходите отсюда, все наживем, а вас не вернем! «Куда мы уйдем? – отвечала сестра. – Кому и где мы нужны? Сидеть где-то и ждать гуманитарных 200 граммов масла или 200 граммов хлеба?..» Никому не смею давать рецептов. Но когда этот мой печальный рассказ будет опубликован, я надеюсь уже вновь быть в Грозном. Что-то во мне говорит, что все равно нигде не найду покоя, что там мое место.

О ТОМ, что федеральные войска начали бомбить Грозный, я узнала в Италии на Международной конференции «Права человека для каждого человека – утопия или реальность?». Каждый из двухсот участников по-своему пытался ответить на этот мучительный вопрос современности, мне почему-то верилось, что умные и здравые политики России не допустят нового народоубийства на Северном Кавказе. И вот эта страшная весть из Чечни, где у меня оставались мать, два сына, родственники, друзья. Но самый сокрушительный удар моей надежде был нанесен, когда я уже была в Грозном.

К тому времени все наши двадцать правозащитных организаций Чечни объединились в одну, которую мы назвали «Тревога». Располагались мы в помещении Международного центра прав человека – это на проспекте Победы, недалеко от резиденции президента Ичкерии. В конце рабочего дня за мной заехали на «Жигулях» родственники Ибрагим и Макка, чтобы подвезти в Заводской район к друзьям. Хорошо помню, что спустилась к машине в 6 часов по московскому времени, то есть по-нашему в 17. На улице было еще совсем светло, и я предложила заехать на Центральный рынок.

Знаете, в городе нет ни электричества, ни газа, ни воды, готовить негде, а люди приспосабливаются, и как еще красиво приспосабливаются – все-таки трудолюбивые у нас женщины! Прямо на рынке, имея только газовый баллон, исхитрились печь пирожки и беляши, да такие вкусные, и недорого, 2–3 рубля. Я, можно сказать, только этим и питалась, и не только я. Днем многие учреждения работали, а освободившись, люди успевали зайти на рынок, и там, как всегда в этот час, было еще полно народу. Рынок – центр взаимообеспечения горожан. Моя сестра, например, живущая в районе Катаяма, держит двух коров и выносит на рынок молоко, творог, а на вырученные деньги покупает хлеб, что-то еще. Так и многие.

Мы почти подъехали к пересечению с трамвайной линией, где рынок у Дома моды почти выплескивается на главный проспект Победы, и я попросила Ибрагима, племянника, на минуту остановиться, а сама вынула кошелек, готовясь выйти за пирожками, когда услышала гул. Выглянула в окно машины и увидела над собой красно-розовое зарево, мне показалось, во все небо. А впереди в створе улицы уже метались человеческие фигуры. Этот нарастающий, невыносимый гул и нестерпимо яркий обжигающий цвет неба были так страшны, что я вся, вжавшись в сиденье, сказала по-чеченски: это все, конец. И только я это сказала, раздался взрыв. Взрыв был за углом, в глубине рынка, но такой силы, что, как потом рассказывала моя сестра, у них на Катаяме, это километров пятнадцать от центра, дом дрожал словно при землетрясении.

На улице началась паника. Гул почему-то не стихал, но мы были живы, и во мне проснулось желание спастись. Я попыталась открыть дверцу «Жигулей» и не смогла, ее как приварило снаружи. При следующем усилии мне это удалось, но я как бы наткнулась на плотную стену воздуха – это вдоль трамвайной линии шла волна, которая, продвинься мы еще на несколько метров вперед, ударила бы нас, спасшихся под прикрытием углового дома. Как многие дома в центре, он был разрушен еще в ту войну, но первый этаж уже обжит какими-то бытовками, кафе, одна из дверей была открыта, и мы с Маккой бросились к ней. Сверху ей под ноги упала и разбилась оконная рама. Помню, хотелось забиться как можно глубже, и я оказалась в какой-то кладовке, откуда с трудом заставила себя вернуться к своим. Какая-то женщина искала сына и без конца повторяла: «Ва Рамзан?» (Где Рамзан?) Мимо наших дверей бежали обезумевшие люди, слышались крики.

Выскочив из здания, я заметила высокий столб дыма почему-то в стороне, противоположной рынку. Позже мы убедимся, что взрыв на рынке был не единственным (хотя и самым страшным по числу жертв). Почти одновременно рвануло в пяти-шести местах города: в поселке Калинина (оттуда во 2-ю горбольницу привезут с осколочными ранениями четырех мальчиков Сайдалиевых из одной семьи) – в 3-м микрорайоне. Об остальных взрывах свидетельств из первых рук у меня нет. Столб дыма, который я наблюдала, ближний к нам, – тоже в центре, рядом с роддомом, где, по сведениям правозащитной организации, были жертвы, в том числе и среди новорожденных. Зато место в стороне от рынка, объявленное федеральными военными то ли пунктом торговли оружием, то ли оружейным складом, осталось нетронутым.

Когда мы садились в наши «Жигули», – я взглянула на машину в пяти метрах от нас, успевшую перед взрывом выскочить на трамвайную линию, – человек за рулем сидел без головы! Водитель еще одной машины тоже был мертв; меня поразили его странно выпученные, как будто выдавленные изнутри глаза. В тот же вечер, побывав в подвалах у рынка, куда сразу же стали стаскивать трупы, и у стен больниц, где сгружали и раненых, и погибших, я видела у многих убитых и другое «типовое» повреждение – вскрытая, как бы вырванная брюшная полость. Оставшиеся в живых плохо понимали, что с ними произошло.

Когда мы добрались до Заводского района и поднялись к друзьям, я была в таком состоянии, что напрочь забыла имя хозяина дома. Иляс меня обнимает, а я спрашиваю у моей подруги Фатимы, как зовут ее мужа. У них я застала другую свою сотрудницу: с Фатимой и Таитой мы вместе работали на первой чеченской войне, овладевали телекамерой.

И вот они, обе мои девочки, говорят, что мы должны сейчас вернуться на рынок и снимать. А я им отвечаю – не поеду, не могу. Они поражены – и это ты говоришь? Мне, правда, приходилось работать с камерой и в Самашках, и в Бамуте, в Рошни-чу, когда на него летели многотонные бомбы, но такого безотчетного ужаса, как сегодня, я никогда еще не испытывала. Я говорю: Фатима, это не миномет и не бомбы, я не знаю, что это такое... Кто-то из специалистов упоминал потом о ракетах с разделяющейся головной частью, о вакуумных зарядах... Не знаю. Но мне кажется, изобретатель столь эффективного оружия массового уничтожения предусмотрел еще и эффект психологической войны, заставляя попавших под его воздействие испытывать безумный страх и желание бежать куда глаза глядят. Меня и сегодня, особенно ночами, настигает этот нестерпимо нарастающий звук и это красно-розовое небо.

Поехали мы все пятеро, Ибрагим опять сел за руль. Надо было снимать, запоминать, в общем – работать.

За то время (не более получаса), пока мы были в Заводском районе, стало темнеть. На месте рынка громоздились груды дробленого стекла, битой черепицы, искореженного дерева, хаос перевернутых прилавков, обрушенных крыш павильонов. В эпицентре взрыва мы увидели неглубокую выемку, меньше размером, чем от средней авиабомбы. Оттуда мужчины извлекали крупные куски оболочки снаряда или ракеты, пытаясь прочесть сохранившийся номер и какие-то буквы. Там было еще довольно много людей, но убитых уже – это у нас делается быстро – разнесли по подвалам. Мы спустились в один из них, и я, в полутьме, без надежды, что что-либо получится, сняла первые кадры: вытянувшуюся на полу мертвую женщину и труп лежащего поодаль мужчины, возможно, мужа и жену. Погибали, как торговали, – семьями. Как потом выяснится, во время взрыва только на рынке были убиты на месте не менее 70 человек. Раненых развозили по больницам, многие умерли по дороге.

Мы поехали следом, сначала в 4-ю, потом в 9-ю горбольницу. Стало уже совсем темно. Света там не было, и на лестнице, и в вестибюле я несколько раз споткнулась о трупы. Из трех больниц, где мы побывали, электрический свет был только в одной – 2-й детской, – она за площадью Минуткой, ее строили для Грозного немцы, снабдив автономным дизель-генератором. Там единственная, наверное, в городе приличная операционная и нормально оснащенные палаты, где можно получить реальную помощь.

В 9-й же и в 4-й пострадавших клали прямо на пол, в лучшем случае на панцирные сетки. Между ними бродили люди, разыскивающие родных. Мне запомнился молодой человек, склонившийся к лежащей матери. Нам сказали, что он пришел на рынок ее встречать, сумки поднести и сам доставил ее в больницу. Теперь он буквально приник к ее голове, гладил по волосам, что-то ей говорил, – это было не совсем обычное поведение для чеченского мужчины, приученного, особенно на людях, сдерживать свои чувства. Мы попробовали о чем-то его спросить, он отмахнулся – «Не мешайте!». Приглядевшись, я поняла, что эта нестарая и очень красивая женщина – мертва. Парень, ее сын, в калошах, в футболке, уж точно не боевик, но завтра, не ручаюсь, что не уйдет в ополчение.

Врачи, растерянные от такого наплыва пациентов, недостатка лекарств и собственного бессилия оказать надлежащую помощь, вынужденные вытаскивать осколки и оперировать в полутьме при свечах, тоже не хотели отвечать на наши вопросы. Кто-то громко стонал, просил сделать хотя бы укол. На полу молча лежала раненная в голову молодая беременная женщина.

У тех, кто мог еще говорить, мы стали спрашивать имена и откуда они. Некоторые называли: 1-й молокозавод, Новые Атаги, Валерик... Русская бабушка смогла с трудом произнести только свое имя – Анастасия, а адрес, как мы ни старались, – не вспомнила. Водитель «Икаруса» Шаипов был ранен у Дома моды, прямо за рулем. Еще молодая женщина – одна нога ампутирована, другая плотно забинтована. Девочка лет девяти в шоке, личность не установлена...

Странно, но тише всех вели себя дети. Я уже упомянула о четырех братьях Сайдалиевых из поселка Калинина, свои ранения они получили у колонки, куда ходили за водой. Трое лежали в одной палате, а старший, лет четырнадцати, был помещен где-то отдельно. Все трое лежали неподвижно, только у маленького, лет четырех, – меня это особенно поразило – по одной щеке стекала слеза. Он не плакал, только эта слеза...

Дети были и в других больницах. Там, в одной из комнат я опять увидела мертвых – пять-шесть женщин, три из них были чем-то похожи одна на другую, и с ними мальчик лет восьми – такой прелестный лежал этот ребенок. У женщин были тоже какие-то успокоенные, безмятежные лица, и я вдруг позавидовала: они счастливее живых, им не надо больше никуда убегать, испытывать страх, они не видят всего этого.

В те дни в Грозном получил хождение анекдот: «Почему бомбят предприятия? – Там работают квалифицированные бандиты. Почему бомбят школы? – Там обучают бандитов. Почему бомбят роддома? – Там рожают бандитов». Не смешно? Но уж такой у нас теперь юмор.

Через несколько дней мы на той же машине покидали город. В Слепцовск еще раньше была вывезена моя 90-летняя мать. Оставив ее на племянников, я улетела в Москву, чтобы попытаться рассказать о том, что происходит в Грозном. Увы. Даже в сквере у «Мемориала», где несколько дней назад в знак покаяния и протеста против новой Чеченской войны начали голодовку правозащитник Виктор Попков и востоковед Михаил Рощин, собрались по этому случаю... человек семь-восемь.

Я теперь понимаю мою сестру и ее мужа, живущих со своими коровами на Катаяме и не желающих никуда уезжать: будь что будет. В тот страшный вечер я им кричала: уходите отсюда, все наживем, а вас не вернем! «Куда мы уйдем? – отвечала сестра. – Кому и где мы нужны? Сидеть где-то и ждать гуманитарных 200 граммов масла или 200 граммов хлеба?..»

Никому не смею давать рецептов. Но когда этот мой печальный рассказ будет опубликован, я надеюсь уже вновь быть в Грозном. Что-то во мне говорит, что все равно нигде не найду покоя, что там мое место.