Оригинал материала
Предсказанному верить?
Этот спектакль, если не оглядываться на имя Някрошюса, вполне можно было бы назвать довольно крепкой работой Большого театра, в репертуаре которого в совершенно не стыдном виде (и с постановочной, и с музыкальной точек зрения) появилась сложнейшая опера Верди. Но фамилия Някрошюса в афише значится, и даже дважды: декорации делал сын режиссера Мариус, оформивший также и драматического «Макбета». И потому постановка автоматически претендует на особо пристальное внимание.
На небольшой сцене словно столкнулись два противоположных и равновеликих мира - режиссерский и композиторский. В результате остались совсем не искры, но руины. Поэтика шекспировских (и не только) постановок Някрошюса - поэтика заброшенного одинокого хутора где-то в балтийских сопках, где три тонюсенькие озорные девочки, быть может и не зная о том, что они ведьмы, играют во все, что попадается под руку - веревочка, тарелочка, человеческая судьба - все равно.
Страстной музыке Верди с его бравурными кабалеттами, патриотическими мужскими хорами в унисон, размеренными кантиленами никогда не совпасть со звуковой партитурой някрошюсовских спектаклей - возможно, оперы Берга или Мессиана подошли бы режиссеру больше. Без звука падающих камней, шипящего в воде раскаленного металла, стука топоров, кроящих одревеневшее тело, или барабанной дроби огромного блюда, раскрученного на столе, Някрошюс словно онемел, сник, уступив патетике итальянского романтизма.
У Верди бушуют человеческие страсти, у Някрошюса - почти всегда стихии (те, которых четыре). Ему как режиссеру нечего предложить громкоголосой примадонне на авансцене - с каким-то самоуничижением он повесил ей на шею бутафорское рубиновое ожерелье, непредставимое ни в одном из его драматических спектаклей. Так же покорно режиссер затянул певицу в корсет и предоставил самой себе, почти не мешая выполнять заведенные в этой партии еще в вердиевские времена ритуалы.
В неровностях сценического ландшафта то и дело мелькали руины драматического «Макбета»: птицы из куска фанеры на палках, шапочки с длинными ушами на короле и Банко, трогательные, но явно генеалогические деревца в сцене убийства. В танцующей группе ведьм угадывались три шекспировские игруньи из драматической версии, они поворачивались к Банко спиной, запрокидывали головы - и тот принимал волосы за бороды. Они так же бешено вращались и играли с веревочками, клубочками и тряпочками или устраивали трогательное и жуткое венчание Макбета и его Леди, с фатой и дурацким букетом невесты.
Самые сильные театральные моменты случались, когда не пели, даже хором. Голоса явно сковывали Някрошюса. Стоило им зазвучать, как театральная магия, чуть было проявившаяся в моменты интерлюдий и вступлений - исчезала. Исчезала не только благодаря робости самого режиссера, но также из-за грубого и прямолинейного света Дамира Исмагилова, неаккуратно (и это у Някрошюса!) выполненных декораций, неряшливых жестов массовки, небрежного рисунка роли у центральных исполнителей.
Музыкальный результат, которого смогли добиться солисты и дирижер, совсем не плох, по нашим меркам даже хорош, но назвать его самоценным язык все же не поворачивается. К тому же театр дал себе поблажку, поставив «Макбета» на Новой, по сути дела камерной, сцене, тогда как опера рассчитана на большую. Но даже с этой «форой» Макбет Владимира Редькина испытывал явные вокальные трудности в заключительном монологе. Несмотря на то что партия Леди Макбет звучала у Елены Зеленской почти с европейским лоском, если не считать не взятого вставного ре-бемоля в сцене сомнамбулизма, в этом лоске скорее слышались усердие самой певицы и компетентность ее концертмейстера, нежели подлинный драматизм.
Не блеснул за пультом и приглашенный итальянец Марчелло Панни, продемонстрировав публике лишь несколько провинциальную бойкость, которую и темпераментом-то не назовешь, и еще - профессиональную оперную хватку, от которой, как и от всего спектакля в целом, ни горячо, ни холодно.
А так хотелось, чтобы было горячо!
Возможно, робость режиссуры была бы не так заметна, если бы музыкальная часть оказалась сильнее. И все же было досадно и странно видеть, как Някрошюс то и дело игнорировал природу музыкального события. В результате 'ключевое' убийство короля Дункана оказалось попросту скомканным - Макбет невнятно полоснул по черному холсту в золоченой раме и вытащил из прорези красную портьеру. Все. Режиссер, в драме так безжалостно и жутко казнивший шекспировских героев, словно стеснялся смерти в опере. Может, из-за ее катастрофической ненатуральности, предсмертных арий и монологов? В результате главного - кровавой цепи убийств и пророчеств - зритель толком и не увидел. На нее намекали, ее загадывали, но ни разу так и не явили.
10.10.2003 / Илья Кухаренко