Двор восьми могил:

Этот репортаж написан не журналистом. Автор - обычная жительница Грозного, теперь уже бывшая. Да и сам Грозный - город скорее бывший, реальны только его развалины. И люди, живущие в них, тоже реальны. Мы публикуем рассказ Ольги Мишиной практически без правки и сокращений.

- ВСЁ. Дальше меня не пропустят, - сказал водитель, остановившись у блокпоста у въезда в Грозный со стороны Старопромысловского района. Мы вытаскиваем из чудом еще ездящей "Нивы" свои сумки, я с завистью смотрю, как сноровисто мои попутчицы прилаживают огромные баулы на тележки. Курносого мальчишку на посту интересуют лишь штампы о грозненской прописке, сличать фотографии в паспортах с нашими лицами бесполезно - год войны идет за десять, и мальчишка об этом знает. -Вы, тетеньки, идите по краешку дороги, а то бээмпэшки носятся... Мог бы и не предупреждать. В прошлую войну такая вот бээмпэшка на моих глазах задавила на проспекте Победы старика. Старик шел с внуком, катя перед собой тележку. Мальчик успел отскочить, а дед - нет, потому что был глуховат после контузии. Машина умчалась, даже не притормозив, а на обочине остались окровавленное тело и оцепеневший от ужаса мальчик. Мы идем по обочине шоссе и через полчаса становимся белыми от пыли. Вскоре нам повезло: рядом притормозил "уазик", и высунувшийся из окна подполковник весело крикнул: "Ну что, бабоньки, подвезти?" "Бабоньки" шустро закидывают сумки в машину, все еще не веря своей удаче. Проехали завод "Электроприбор". Ближе к центру все чаще стали попадаться люди с тележками, тачками или просто детскими колясками. Это теперь грозненский народный промысел - копаться в развалинах, в которых можно найти все: от продуктов и посуды до золотых украшений и шуб. "Мародеры местного розлива", - шутит подполковник. Машина останавливается. Мы на бывшей площади Дружбы народов. От памятника Героям революции, уцелевшего после первой войны, остался один постамент. Мимо, тупо глядя под ноги, шли люди - все с тележками. До этого момента в душе еще теплилась надежда на то, что все в конце концов будет хорошо, только бы не бомбили. Больше надежды не было. - Зачем ты туда едешь? - плача спрашивала меня подруга, с которой мы вместе жили на квартире в Ингушетии. - Там же нет ничего, понимаешь, нет! У подруги во время бомбежки погибли родители. Я молча собирала сумку с продуктами. Почему еду? Наверное, потому, что это мой город. Здесь училась, работала, здесь родились мои дети. В прошлую войну от моего дома на привокзальной площади остались одни развалины, и мы жили в маминой квартире на Проспекте революции, а напротив, в бывшем здании "Грознефти", располагалась резиденция Масхадова. Я иду мимо воинской части, театра и не узнаю свой город. Иду, как слепая, на ощупь. Чтобы сократить путь, иду через двор, когда-то уютный и зеленый. Перелезаю через груду развалин, спотыкаюсь и падаю, больно ударившись коленкой о торчащую железяку. Машинально оглянувшись, давлюсь собственным криком: из развалин торчит рука в вязаной кофте. Быстро собираю рассыпавшиеся продукты, и вдруг облезлый пес прямо из рук выхватывает палку колбасы и, подпрыгивая на трех ногах, бежит прочь. Таких псов-инвалидов, подорвавшихся на растяжках, в Грозном много - реакция у собак получше человеческой, но часто и они не успевают отскочить. Дома, где жила моя мама, тоже больше нет, но жильцы остались. В большом подвале, где когда-то была мастерская по ремонту телевизоров, живут те, кому некуда идти, то есть русскоязычные. Пока тетя Оля (бывший геолог) сортирует продукты (эти съедим сегодня, эти - на потом), Таня Бабаянц водит меня по двору: - Здесь похоронили Дмитрия Ивановича, помнишь, ветеран войны, в угловом подъезде жил? Он снег собирал для чая, а его снайпер убил. Маленькая такая дырочка, вот здесь, у виска. И крови чуть-чуть. Два дня копали могилу, земля была мерзлая. А здесь бабу Тоню похоронили, она легко умерла, во сне. Восемь могил во дворе. Скоро, по словам Тани, их всех перезахоронят, приходили из МЧС, переписали все могилы. Когда стемнело, началась стрельба. Со всех сторон трещали автоматные очереди, иногда вступал крупнокалиберный пулемет - различать эти звуки в Грозном умеет каждая старуха. "Боевики в городе есть, по подвалам сидят, - шептала мне на ухо лежащая рядом Таня. - Как-то ходили воду искать и нашли лежку под трибунами стадиона "Динамо". Там бинты окровавленные, шприцы, обертки из-под пакетов с надписями на английском". Таня считает, что до конца войны еще далеко, и она не верит, что местные власти способны хоть как-то наладить жизнь. Наверное, Таня знает, что говорит. Она инженер-строитель, после первой войны работала в Чеченском управлении строительства. Она рассказывала, что приписки были жуткие, воровали все - и Москва, и Грозный. Рано утром в подвале начинается движение. Все собираются на "Минутке", где дают бесплатную еду, а если повезет, то можно и воды набрать. Мне суют какую-то карточку: "По ней получишь пайку (так и говорят - "пайку"), это талончик Марьи Кирилловны, а она два дня назад на растяжке подорвалась". На "Минутке" мне положили в котелок два половника пшенной каши с прожилками мяса, и я вместе со всеми жду водовозки. Многие съедают кашу не отходя от раздачи и, вычистив стенки посуды корочкой хлеба, становятся в очередь во второй раз. Раздатчица тычет половником в старуху и отказывается давать кашу сверх нормы. Бабушка в ответ показывает вычищенный до блеска котелок и плачет - то ли от слепящего весеннего солнца, то ли от унижения. Так и не дождавшись водовозки, мы побрели домой. Дошли почти до туннеля, где взорвали генерала Романова, как вдруг кто-то крикнул: "Вода!" Тетя Оля, сунув мне сумки, побежала наверх, приказав нам почти по-военному: "Я в очередь, а вы - за мной!" Вода тугой струей лилась в канистры, ведра, кастрюли. Я захотела умыться, но тетя Оля сказала: "Нет! Намочи бинтик и вытри лицо. У нас вода на вес золота". Через два дня я уехала из Грозного, где был когда-то мой дом. Туда, где дома нет и вряд ли уже будет. С собой я увозила пустую сумку, в ней лежали только бесформенный, оплавившийся кусок фарфора с едва различимым орнаментом да витая ручка от чашки - все, что осталось от японского сервиза, который я покупала в приданое своей дочери.

- ВСЁ. Дальше меня не пропустят, - сказал водитель, остановившись у блокпоста у въезда в Грозный со стороны Старопромысловского района.

Мы вытаскиваем из чудом еще ездящей "Нивы" свои сумки, я с завистью смотрю, как сноровисто мои попутчицы прилаживают огромные баулы на тележки. Курносого мальчишку на посту интересуют лишь штампы о грозненской прописке, сличать фотографии в паспортах с нашими лицами бесполезно - год войны идет за десять, и мальчишка об этом знает.

-Вы, тетеньки, идите по краешку дороги, а то бээмпэшки носятся...

Мог бы и не предупреждать. В прошлую войну такая вот бээмпэшка на моих глазах задавила на проспекте Победы старика. Старик шел с внуком, катя перед собой тележку. Мальчик успел отскочить, а дед - нет, потому что был глуховат после контузии. Машина умчалась, даже не притормозив, а на обочине остались окровавленное тело и оцепеневший от ужаса мальчик.

Мы идем по обочине шоссе и через полчаса становимся белыми от пыли. Вскоре нам повезло: рядом притормозил "уазик", и высунувшийся из окна подполковник весело крикнул: "Ну что, бабоньки, подвезти?" "Бабоньки" шустро закидывают сумки в машину, все еще не веря своей удаче.

Проехали завод "Электроприбор". Ближе к центру все чаще стали попадаться люди с тележками, тачками или просто детскими колясками. Это теперь грозненский народный промысел - копаться в развалинах, в которых можно найти все: от продуктов и посуды до золотых украшений и шуб. "Мародеры местного розлива", - шутит подполковник.

Машина останавливается. Мы на бывшей площади Дружбы народов. От памятника Героям революции, уцелевшего после первой войны, остался один постамент. Мимо, тупо глядя под ноги, шли люди - все с тележками. До этого момента в душе еще теплилась надежда на то, что все в конце концов будет хорошо, только бы не бомбили. Больше надежды не было.

- Зачем ты туда едешь? - плача спрашивала меня подруга, с которой мы вместе жили на квартире в Ингушетии. - Там же нет ничего, понимаешь, нет!

У подруги во время бомбежки погибли родители. Я молча собирала сумку с продуктами. Почему еду? Наверное, потому, что это мой город. Здесь училась, работала, здесь родились мои дети. В прошлую войну от моего дома на привокзальной площади остались одни развалины, и мы жили в маминой квартире на Проспекте революции, а напротив, в бывшем здании "Грознефти", располагалась резиденция Масхадова.

Я иду мимо воинской части, театра и не узнаю свой город. Иду, как слепая, на ощупь. Чтобы сократить путь, иду через двор, когда-то уютный и зеленый. Перелезаю через груду развалин, спотыкаюсь и падаю, больно ударившись коленкой о торчащую железяку. Машинально оглянувшись, давлюсь собственным криком: из развалин торчит рука в вязаной кофте. Быстро собираю рассыпавшиеся продукты, и вдруг облезлый пес прямо из рук выхватывает палку колбасы и, подпрыгивая на трех ногах, бежит прочь. Таких псов-инвалидов, подорвавшихся на растяжках, в Грозном много - реакция у собак получше человеческой, но часто и они не успевают отскочить.

Дома, где жила моя мама, тоже больше нет, но жильцы остались. В большом подвале, где когда-то была мастерская по ремонту телевизоров, живут те, кому некуда идти, то есть русскоязычные.

Пока тетя Оля (бывший геолог) сортирует продукты (эти съедим сегодня, эти - на потом), Таня Бабаянц водит меня по двору:

- Здесь похоронили Дмитрия Ивановича, помнишь, ветеран войны, в угловом подъезде жил? Он снег собирал для чая, а его снайпер убил. Маленькая такая дырочка, вот здесь, у виска. И крови чуть-чуть. Два дня копали могилу, земля была мерзлая. А здесь бабу Тоню похоронили, она легко умерла, во сне.

Восемь могил во дворе. Скоро, по словам Тани, их всех перезахоронят, приходили из МЧС, переписали все могилы.

Когда стемнело, началась стрельба. Со всех сторон трещали автоматные очереди, иногда вступал крупнокалиберный пулемет - различать эти звуки в Грозном умеет каждая старуха. "Боевики в городе есть, по подвалам сидят, - шептала мне на ухо лежащая рядом Таня. - Как-то ходили воду искать и нашли лежку под трибунами стадиона "Динамо". Там бинты окровавленные, шприцы, обертки из-под пакетов с надписями на английском".

Таня считает, что до конца войны еще далеко, и она не верит, что местные власти способны хоть как-то наладить жизнь. Наверное, Таня знает, что говорит. Она инженер-строитель, после первой войны работала в Чеченском управлении строительства. Она рассказывала, что приписки были жуткие, воровали все - и Москва, и Грозный.

Рано утром в подвале начинается движение. Все собираются на "Минутке", где дают бесплатную еду, а если повезет, то можно и воды набрать. Мне суют какую-то карточку: "По ней получишь пайку (так и говорят - "пайку"), это талончик Марьи Кирилловны, а она два дня назад на растяжке подорвалась". На "Минутке" мне положили в котелок два половника пшенной каши с прожилками мяса, и я вместе со всеми жду водовозки. Многие съедают кашу не отходя от раздачи и, вычистив стенки посуды корочкой хлеба, становятся в очередь во второй раз. Раздатчица тычет половником в старуху и отказывается давать кашу сверх нормы. Бабушка в ответ показывает вычищенный до блеска котелок и плачет - то ли от слепящего весеннего солнца, то ли от унижения.

Так и не дождавшись водовозки, мы побрели домой. Дошли почти до туннеля, где взорвали генерала Романова, как вдруг кто-то крикнул: "Вода!" Тетя Оля, сунув мне сумки, побежала наверх, приказав нам почти по-военному: "Я в очередь, а вы - за мной!" Вода тугой струей лилась в канистры, ведра, кастрюли. Я захотела умыться, но тетя Оля сказала: "Нет! Намочи бинтик и вытри лицо. У нас вода на вес золота".

Через два дня я уехала из Грозного, где был когда-то мой дом. Туда, где дома нет и вряд ли уже будет. С собой я увозила пустую сумку, в ней лежали только бесформенный, оплавившийся кусок фарфора с едва различимым орнаментом да витая ручка от чашки - все, что осталось от японского сервиза, который я покупала в приданое своей дочери.