В рог

Давно хотела написать про исчезновение похорон из нашей городской жизни. Не смертей, а именно похорон. Которые раньше были везде. Их можно было угадать по оброненным около дома еловым веточкам, по приготовленным у подъезда табуреткам, по кучке взволнованных скамеечных бабулек с характерной смесью огорчения и облегчения на лицах.

Более безошибочным признаком, чем несколько помятых мужчин, деловито продувающих мундштуки валторн и тромбонов на автобусной остановке, могла быть разве что обшитая красной бязью крышка гроба на лестничной клетке. Не думаю, что кто бы то ни было из наших соотечественников старше 30 лет может без содрогания слушать известный марш Шопена в качестве самостоятельного музыкального произведения. Под этот марш в краю родном покойников всегда куда-то несли. По улицам, мимо домов, теряя по пути уродливые восковые розы. И ведь, если задуматься, несли их вовсе не потому, что короткомордый автобусик не мог подъехать к подъезду. Нет, их несли, потому что так было принято, это был церемониал прощания, последний путь в буквальном смысле слова.

В последние десятилетия многое изменилось. Нет, смерти, увы, не стало меньше, даже напротив. Но соприкосновения с ней перестали быть случайными, исчезли из фона городской жизни так же, как будки с армянами, чистившими обувь, так же, как ложка на веревочке в булочной – чтобы хлеб щупать. Гробы по улицам не носят, пронзительный марш Шопена не звучит то там, то сям, невзначай напоминая нам о бренности. Прощания происходят в специально отведенных для этого местах – от храма до жутковатого ритуального зала. Службы, связанные с обиходом смерти, заняли в сфере услуг место примерно такое же, как дежурная аптека. Мы не видим чужих покойников.

Наверное, это нормально. И даже, может быть, хорошо. Так думала я, бредя с электрички на дачу и перебирая в уме прочие исчезнувшие приметы детства. Было жарко, за квасом на станционной площади – громадная очередь, в конце очереди стоит очень толстая и веселая девочка лет семи и припевает: «Ура-ура, сегодня Лена, так что сиропа – под завязку, ура-ура!» Машинально думаю: интересно, откуда девочке знать про сироп? Поднимаю глаза и вижу: «Ретровода». И стеклянный конус стоит, почти как раньше для соков. И сироп, как выяснилось, точно такой же, как тот самый, из автомата, за три копейки, давно забытый вкус... Не успела отпить ретроглоток, глядь – нет, не похоронный оркестр, конечно. Но нечто даже покруче, если задуматься. Совершенно, с моей точки зрения, неожиданный объект. В самом объекте нет ничего необычного. Но дислокация...

Чтобы не описывать занудно, привожу фотографию. С пояснениями. Непосредственно за объектом – виртуальная торговля кухнями и раздвижными дверями (двери видны на фото). За кухнями – магазин дешевой одежды. Слева – стоянка такси (с машиной-скупкой золота), ряд магазинов и рынок. Справа – клуб «Максимум», гнездо местного околостанционного порока. Правей – мобильный пункт торговли лифчиками, тапочками и шлепанцами. Еще правей – квас и ретровода. Еще там есть за углом вывеска «Потушить души пожар вам поможет наш гриль-бар». Все это умещается на площади метров двадцать квадратных. Это станция Болшево.

Не успела я вынуть камеру, дабы запечатлеть это удивительное новое слово в деле продажи ритуальных услуг, как ко мне подошел... мужчина в некотором смысле классический. Очень рослый, очень толстый в животе, шея красная, лицо обрюзгшее и плохо выбритое, выражение на нем – крайне враждебное. Одет в бейсболку с сеточкой, футболку-поло обтягивающую, жилетку рыболова, бриджи-карго, носки темные, сандалии кожаные. На шее – мобильный, в руках – блокнот.

Подходит и спрашивает (недобро): «Вы что это тут, снимаете?» Я (приветливо): «Ага». Он (приблизясь и веско): «Тут, между прочим, одному американцу в рог дали недавно за это дело...» Я (испуганно отшатываясь, поскольку мой американский муж в сотнях метров от станции на нашей даче жарит мясо, и проносится мысль: не ему ли дали в рог, сколько приходится американцев на одно Болшево?): «За какое дело?» Он (заводясь и тыча пальцем в камеру): «Вот за это». Я (обретая утраченное было душевное равновесие): «Ну это вовсе не ваше дело». Он (не веря своим ушам и разводя руками): «А чье же?» Я (твердо): «Мое». Он (как бы веря в то, что говорит): «Да это мое рабочее место!» Я (быстро щелкая камерой): «Нет, это тротуар». Он (злобно): «Ну вот и снимайте на тротуаре!» Я (веселясь): «Ну вот я и снимаю». Он (с отвращением): «Фу, как несолидно!» Собираются зрители, нервничает и прикрывает лицо женщина, торгующая кухнями. Он (пуская петуха): «А меня нечего снимать!» Я (пораженная): «Да вы уж меня точно как объект не интересуете». Одобрительные смешки зевак. Мужчина классический внезапно, словно обессилев, замолкает и пристально обходит меня кругом. После паузы спрашивает (подозрительно): «Вас что, прикалывает что ли?» Я (искренне): «Ну вообще-то да, даже очень». «Тьфу!» – плюет от мне под ноги, безнадежно машет рукой и отходит на свое рабочее место – складной столик за квасной палаткой.

Девушки из палатки зазывно машут мне и оживленно расспрашивают, откуда я, не журналист ли часом. «Вы вот лучше напишите про то, как у нас в Монине семью многодетную (муж – чернобыльский ликвидатор, трое детей, грибок на стенах растет, дети болеют все время) не переселяют! Им уже и квартиру дали, но тетенька, ответственная за переселение, ее продала! А у нас тоже грибок, но хоть детей нет. А у них близнецы. А у нас, когда дождь идет, на кухне ведро подставляем. А они все воруют! А нас-то вы не снимайте, а то закроют еще... А вы из какой газеты?»

Вот так, что-то уходит, а что-то приходит. Жизнь, безусловно, не стоит на месте. А реклама памятников усопшим особенно хорошо смотрится ночью: кругом никого, кроме пары такси, шумят мимо ночные товарняки, шуршит пыльная листва, мигает вывеска «Максимум» без заглавной «М», сладко спят станционные собаки. Мирно и покойно. Интересно, памятник-образец с прелестной женщиной совсем стационарный? Зимовать тоже будет? Надеюсь, на портрете просто абстрактная красавица.

P. S. К вопросу о смертях, на которые удивительно урожаен, как уже заметно, год. Очень странно и символично, с моей точки зрения, что в один день нас покинули Василий Аксенов и Роберт Макнамара. Оба в определенном смысле символы эпохи. Долго жили в одном городе. Карибский кризис в жизни обоих сыграл самую значительную роль. Красивые, роскошно сработанные люди. Важные. Таких, увы, больше не делают. Натура уходящая уходит. Не удержать. Не нам.
А Аксенов оценил бы ретроводу...