GZT.RU

Талант, помноженный на фантастическую работоспособность, сделал Дмитрия Быкова одним из самых известных писателей и публицистов. Лауреат множества литературных премий, он внимательно следит за развитием книжного рынка. «Книга недели» - рубрика, в которой Дмитрий Быков делится впечатлениями об интересных литературных произведениях. Об авторе

Сегодняшняя колонка — не о книгах, хотя ее главный герой издал несколько хороших книг о подростках и для подростков. Я хочу почтить память моего учителя — Игоря Васильевича Дубровицкого, умершего 2 марта этого года.

Дубровицкий прожил долгую жизнь, успел повоевать, поработать при советской и постсоветской власти, он не был обойден любовью коллег и не обижен памятью учеников — все, кто прошли через детскую редакцию радиовещания, которой он руководил в семидесятые-восьмидесятые, вспоминали о нем добрым словом, да и как его было вспомнить иначе? Он был из тех, о ком по определению нельзя сказать плохо. Надо было родиться очень уж подпольным типом, ненавидящим все человеческое, чтобы враждовать с Дубровицким. Он выбрал себе ту счастливую — а в сущности, конечно, исключительно трудную — нишу, где не может быть особенно острой конкуренции, поскольку речь шла о добровольной каторге. Конкуренция вообще — удел простых натур, потому что сложных мало, и чем выше место в иерархии, тем меньше претендующих на это место. Ясно же, что высококвалифицированную работу, сопряженную вдобавок с нервными перегрузками, способен выполнять один человек из тысячи. Дубровицкому, насколько я знаю, никогда никто не завидовал, потому что работать с детьми, вдобавок сложными и одаренными, добровольцев обычно нет. Или они есть, но тогда это сектанты-новаторы, не находящие себе места во взрослом мире и пытающиеся сбить стайку адептов из менее критичных и более беззащитных существ. Мотивацию таких новаторов — которых все известные мне настоящие педагоги искренне ненавидят, — исчерпывающе описал Набоков: «Думалось мне, нельзя ли воспитать новое поколение знающих, т. е. не обратиться ли к детям. Но на деле что же бы получилось? Как только ребенок разовьется, сообщенное ему когда-то, принятое на веру и заснувшее на задворках сознания дрогнет и проснется с трагическими последствиями».

Работать с детьми и не быть сектантом, не покупать их любовь и внимание ценой грубой лести, которую презрительно распознал бы взрослый, не формировать замкнутый круг фанатичных последователей, воспринимающих не столько твои мысли, сколько личную харизму, — исключительно сложно, и каждый учитель по-своему сражается с демонами. Мой ближайший друг Владимир Вагнер (1957–2001), знаменитейший вожатый и педагог Артека, постоянно подставлялся, не боясь, а стремясь казаться в глазах детей то смешным, то беспомощным, то ошибающимся. Дубровицкий действовал иначе — он понимал, что лучшая педагогика осуществляется в процессе серьезной совместной профессиональной деятельности (практиковал это и Вагнер — отсюда его бесконечные спектакли, праздники, фестивали, для которых дети ставили танцы, сочиняли песни и разыгрывали пьесы).

В первом составе Совета было 10 человек (1964 год). Из личного архива Дмитрия Быкова

Совет «Ровесников» — детская организация при ежедневной подростковой программе, насчитывавшая от 80 до 100 человек. По средам — это был постоянный день Совета — собирались, разумеется, не все. Но не помню среды, на которую пришло бы меньше шестидесяти человек. Все с трудом помещались в студию, где проводились либо встречи с интересными гостями, либо обсуждения фильмов и книг, либо чтение вслух особо увлекательных писем. После этого Совет по обыкновению перемещался в буфет или в так называемый «Мягкий зал» на втором этаже Государственного дома радиовещания и звукозаписи: там обычно репетировали оркестранты. По средам зал пустовал, в нем попивали легкое вино, покуривали и обсуждали главные вопросы бытия. Иногда Совет гулял своим излюбленным маршрутом от ул. Качалова, 24, где располагался ГДРЗ, до журфака на Моховой, куда большинство «ровесников» благополучно и поступало — кто на дневной, кто на вечерний, поскольку примерно треть оставалась работать в газете или на радио. Да, такие были времена, что подростки могли собираться вместе и не скучать, а о чем-то спорить и что-то читать,— за это уже приходится оправдываться, это выглядит нелепой экзальтацией, а то и маскировкой чего-то ужасного, тщательно скрываемого (разумеется, в Совете были романы, но не они были главным его содержанием). Приходится, как Достоевскому,— простите за аналогию, сравниваю не авторов, а эпохи,— объяснять: «Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: „А не почитать ли нам, господа, Гоголя!“ — садятся и читают, и пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали». Ну, в общем, и дождались. Впрочем, это не время, а возраст такой — мои ученики сейчас тоже «как бы чего-то ожидают», хотя вряд ли дождутся, и собираются, и разговаривают, и поют — все, как положено.

Думаю, своими воспоминаниями о Совете и похвалами тамошней среде я надоел уже многим, поскольку писал об этом ярчайшем впечатлении своего отрочества не раз; интересней понять, как два главных человека в «Ровесниках» — Игорь Дубровицкий и Лилиана Комарова — все это делали. Комарова, слава Богу, живет и здравствует, и у меня поныне нет более авторитетного учителя во всем, что касается журналистики, радио… да и человеческих отношений, пожалуй. Думаю, их главное ноу-хау заключалось в абсолютной честности и серьезности разговора с подростками, во взрослом и требовательном, а зачастую и резком отношении к ним. В профессиональном смысле «Ровесники» вообще были жесткой школой — в том числе и потому, что сюжеты, сделанные старшеклассниками, старшеклассники же и обсуждали. Как сказал на похоронах Владимира Мотыля Геннадий Полока, никакое начальство не станет тиранить и травить талантливого человека, как коллеги. У нас травли не было — может, отчасти потому, что собирались в основном дети, которые с травлей успели столкнуться в школе: тогда одиночек не жаловали, «Чучело» появилось не на пустом месте, школа первой реагирует на общественную гниль и диктат безликости. Однако жестких обсуждений и пристрастных оценок хватало — щадить друг друга было не принято, как и в ИФЛИ, и в другом замечательном тогдашнем объединении, куда я тоже хаживал, а именно в студии Игоря Волгина «Луч». Дети играли во взрослых, игра эта была увлекательна и заразительна — не было большего счастья, чем взять так называемый «репортер» (радийный магнитофон с микрофоном-удочкой) и отправиться самостоятельно записывать интервью или репортаж. К нам приходили лучшие (иногда и запретные) тогдашние поэты и режиссеры, мы читали и обсуждали главные книжки, мы сами вели программы — и все это была работа: я помню, как серьезен и прям был Дубровицкий во время обсуждений и как без всяких скидок набрасывался на то, что ему казалось ошибочным. Впрочем, к ошибкам он относился терпимо. Ненавидел он другое — когда человек что-нибудь говорил ради самоуважения, когда примерял модные взгляды или хвалил модных авторов. Тут он беспощадно сдирал позолоту. К чему он был снисходителен, так это к таланту,— но любимчиков у него не было, и в Совет он принимал с большим разбором. (Комарова была в этом смысле и мягче, и жестче — она полагала, что жизнь сама отсеет лишних; и четверть в самом деле отсеивалась через месяц, но остальные пропускали ради среды что угодно, от таганского спектакля до любовного свидания).

Я не стану вдаваться в подробности его мировоззрения — думаю, как большинство шестидесятников, он верил в социализм с человеческим лицом, и я не вижу в этом ничего худого. Когда в девяностые некоторое количество подонков обрушилось на шестидесятников с разных сторон, ничего при этом не умея, — их больше всего раздражал не социализм (его брутальностью они склонны были даже любоваться, по всегдашней подонской любви к насилию и аморальности), а вот именно что человеческое лицо. Все, что было в социализме отвратительного, перестройку благополучно пережило и сейчас реинкарнировало в слегка обедненном виде (исключение составляет железный занавес, да и о том кое-кто мечтает). Зато все, что было хорошего, все, что относилось к этому самому человеческому лицу, — исчезло безвозвратно, подтверждая замечательную пелевинскую метафору насчет рыбы, гниющей с головы: все здоровое отпадает, а гнилая голова благополучно плывет дальше. Я одного не могу понять: «Ровесники»-то кому мешали? Почему в 1990 году понадобилось их закрыть? Нерентабельны они были, что ли?

Ежегодный выезд Совета в полном составе в Таманскую дивизию на 23 февраля. Из личного архива Дмитрия Быкова

Ведь Совет готов был работать (он работал бесплатно), собирался потом около ГДРЗ, куда его уже не пускали,— а деваться было некуда, и поколение постепенно рассасывалось. Сколько народу не состоялось из-за того, что уже некому было работать с этой думающей и пишущей молодежью? На смену Совету, само собой, пришло много всякого другого — например, организация «Наши». Вероятно, братья Якеменко в самом деле полагают, что умеют работать с молодежью. (Ку-ку, Боря! Я знаю, что вы реагируете на каждое мое слово, и радостно жду нового отклика — он подтверждает попадание). К сожалению, как «Ровесники» актуализировали лучшее в нас — так «Наши» умудряются разбудить в детях именно худшее, следуя главному государственному принципу отрицательной селекции: там занимаются чем угодно, кроме творчества и созидания, и очень много врут, вовлекая в это дело малолетних. Не думаю, что это полезно. Есть, конечно, и форум в Липках, где растят молодых писателей, — и при всех тамошних скандалах (писательская среда вообще не слишком благопристойна, недавно вот почвенница с западником чуть не подрались) это дело славное. Однако Липки — только для победителей «Дебюта», то есть для тех, кого выберут (или назначат) молодой литературой. А «Ровесников» слушали, без преувеличения, миллионы. То, что дети и сегодня нуждаются в таком разговоре,— повторял Дубровицкий в последнем своем радиоэфире два года назад, когда был у меня в гостях на «Сити-FM»: «Неужели ты думаешь, что мир бесповоротно изменился и детям перестал быть нужен серьезный разговор?!» Конечно, я так не думал. И сотни звонков от бывших слушателей «Ровесников» во время этого эфирного часа были лучшим доказательством: дети этих выросших детей стали бы для нас отличной аудиторией. Но подозреваю, что сегодня и взрослым не больно-то нужен серьезный разговор. О причине, как писала Тэффи, «догадываться боюсь». Мне кажется, что самая серьезность этого разговора спровоцирует неравнодушное отношение к Отечеству, а из такового отношения может проистечь нарушение некоей общей конвенции, сводящейся к решению тихо догнить.

Разумеется, подростки как-нибудь соберутся и сегодня, и не только ради бухла; конечно, талантливый журналист состоится и без всякой помощи, а если не состоится, то и Бог с ним, не очень-то и хотелось, найдет себя в менее нервной профессии. Но Дубровицкий своим демонстративно нерадийным, чуть шепелявым, негромким и очень серьезным голосом определял интонацию, задавал планку. Было ощущение, что выслушают, поймут и помогут — потому-то Дубровицкому и Комаровой приходило столько личных писем, и они мотались по всей стране или рассылали корреспондентов, вытаскивая несправедливо осужденных, устраивая в институт незаконно срезанных, восстанавливая на работе оклеветанных. Был Совет, обсуждавший проблемы самого трудного и важного возраста — ведь социализация происходит в отрочестве, это и есть хрупкий мостик в реальную жизнь, и сколько народу срывается с него ежегодно — один Бог ведает. Сейчас очень мало людей, которым можешь — и захочешь — рассказать о себе все. Дубровицкий вызывал абсолютное и заслуженное доверие, это и есть ключевое слово в разговоре о том, что он делал, — и не знаю, сможет ли кто-то из учеников занять его место.

Хотя если на это не надеяться, зачем вообще все?

Прощание с Игорем Васильевичем Дубровицким — в пятницу, в 10.30, в морге 55 городской больницы (м. «Тульская», Загородное шоссе, 18а). Кто его знал, помнил, кто благодаря ему состоялся — давайте придем. На презентацию его последней книги — о «Ровесниках» — пришло из наших три человека.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU