Оригинал материала
Догнать и перегнать Зальцбург
После смерти знаменитого земляка в 1845 году на центральной Мюнстерплац воздвигли памятник Бетховену.
Первый фестиваль прошел одновременно с открытием памятника: прямо у его подножия в тот день играли музыку, позже сюда приезжали Лист и Берлиоз. То затухая, то возобновляясь, фестиваль влачил скромное существование вплоть до 1998 года, когда в руководство пришел Франц Вилльнауер (работавший ранее на фестивалях в Зальцбурге и Шлезвиг-Гольштейне), а затем – энергичная и креативная Илона Шмиэль. Ее стараниями за два последних года Бетховенфест превратился во внушительный форум классической музыки. Теперь он продолжается почти месяц (с начала сентября до начала октября), его программа включает более пятидесяти концертов и здесь выступают лучшие оркестры мира.
Бетховен - их всёСолидные спонсоры дают достаточно средств, чтобы приглашать солистов и дирижеров топ-класса. Ноу-хау фрау Шмиэль – строить тематические программы, вписывая музыку Бетховена в общеевропейский контекст, последовательно выявляя связи Бетховена то с моравско-богемской школой (в прошлом году), то с идеалами Французской революции (девиз нынешнего фестиваля – Liberte). В будущем году фестивальной темой станет «Бетховен и русская музыка»: тут как раз и вспомнят, что мировая премьера «Missa Solemnis» прошла в Петербурге, что граф Разумовский заказал Бетховену квартеты, впоследствии получившие название русских. Илона Шмиэль собирается пригласить в Бонн оркестр Федосеева, Михаила Плетнева и многих других.
Действительно, какая национальная школа не испытала на себе мощное и всеобъемлющее влияние бетховенского гения? Особенно очевидны связи с Францией, ближайшим соседом Германии. Кстати, Наполеон бывал в Бонне, а Бетховен посвятил было ему свою «Героическую», да передумал и снял посвящение.
На нынешнем фестивале кроме сонат, симфоний и квартетов Бетховена играли Берлиоза, Сен-Санса, Равеля, Дебюсси и даже Русселя вспомнили. Сверхзадача устроителей – превратить Бонн в аналог Зальцбурга. Там, в Австрии, все пропитано моцартовским духом, а здесь все предстоит пропитать духом бетховенским.
"Б" и "б" сидели на трубеГлавные события фестиваля разворачиваются в двух залах - обширном Бетховен-холле, вмещающем три тысячи слушателей, и камерном Бетховен-хаусе. Известные или просто хорошо раскрученные музыканты, как правило, собирают полные залы - посещаемость концертов весьма высока, что вызывает особую гордость у организаторов. Правда, и реклама поставлена на широкую ногу: улицы Бонна пестрят плакатами, растяжками и флагами с эмблемой фестиваля: размашистое прописное латинское «В» (подпись Бетховена) и рядом в кружочке аккуратное «в» - символ Бонна. В прошлом году, когда музыка Бетховена была вписана в моравско-богемский контекст, существовало еще и третье значение буквы – с нее начиналось слово «Богемия».
Этот год оказался богат на юбилеи: во-первых, немцы отмечают 200-летие Шиллера, на чью «Оду к радости» Бетховен, как известно, написал финал Девятой симфонии. Во-вторых, 200-летие оперы «Фиделио» - и в Боннском оперном театре приурочили премьеру «Фиделио» к фестивалю.
Леонора раздвоиласьВполне знаменитый, уважаемый и востребованный Гюнтер Крамер, берясь за трудный материал, решил не просто осовременить сюжет, но еще и прослоить музыкальную ткань элементами драматического театра с огромными кусками поэтического и прозаического текста. Естественно, ведь драматургия «Фиделио» оставляет желать лучшего, да и мелодика оперы порой удручающе примитивна. Но превращать спектакль в гибрид оперы и драмы – пожалуй, не лучший выход. Хотя бы потому, что звучание актерского голоса неприятно врезается в оперную ткань, и создается ужасающий диссонанс для музыкально ориентированного уха.
Смысл предпринятого режиссером эксперимента – подчеркнуть две стороны образа Леоноры, верной жены, переодевающейся в мужской костюм, дабы поступить на службу тюремщиком и быть поближе к мужу-заключенному. Переодевшись, Леонора принимает имя Фиделио (от fidelity – "верность"). И Крамер вводит в спектакль alter ego Леоноры, ее вторую, мужскую, ипостась – нервного и дерганого юношу-истерика, декламирующего стихи и разражающегося длинными монологами. «Знаете, я действительно люблю оперу», - заявляет он со сцены. Из зала ехидно спрашивают: «Да неужели? Мы тоже!» Он продолжает речь. Из зала кричат: «Убирайся! Хватит молоть чушь! Мы хотим слушать музыку!»
Говорят, такого скандала Боннская опера еще не знала: воспитанная местная публика впервые в истории театра букала, кричала, топала ногами. Между тем Крамер вполне отчетливо проартикулировал в спектакле крамольную мысль: вековой треп о супружеской любви, верности и преданности ужасно надоел. Все эти бюргерские идеалы семейного счастья – с супницей на обеденном столе и с женой, благостно размахивающей поварешкой, – фуфло, устаревший хлам, не заслуживающий ничего, кроме издевки. Крамер откровенно потешается над базовыми ценностями немецкого народа. Провокативно выворачивает наизнанку мотивы поведения Леоноры-Фиделио, нарочито подчеркивая и тем самым принижая тяжеловесный пафос оперы.
Спектакль решен в черно-белых тонах: на белых бумажных стенах черные костюмы мужчин читаются особенно четко. Персонажи малюют на стенах красные, как кровь, слова: чаще всего повторяются "liebe" (любовь), "treue" (верность), "Tоd" (смерть). Крамер безжалостно развенчивает эти типичные гештальты немецкого сознания, и нельзя сказать, чтобы в своем стремлении пересмотреть смыслы оперы он так уж не прав.
Пели, впрочем, неплохо, особенно тенор, Клаус Флориан Фогт (Флорестан). Чуть менее убедительно провела партию Леоноры Нэнси Густафсон. Впрочем, от ее партии остались лишь ошметки – многое было заменено драматическим говорком актера Даниэля Шюблера.
От Сильвестрова к ХартманнуСимфоническая часть фестивальной программы получилась довольно неожиданной. Дискурс «Бетховен и его последователи» был заменен на дискурс «Бетховен и его антагонисты». Шестая симфония Сильвестрова, начисто лишенная действенного начала, контрастов и конфликтов, составляющих самую суть бетховенского симфонизма, представила абсолютно иной образ мира: медитативный, тихий и кроткий. Слушали Сильвестрова терпеливо, хоть и слегка недоуменно: мерные волны оркестра, покачивание басов, квазивагнеровские созвучия в первом разделе и явные малеровские заимствования ближе к финалу убаюкивали и погружали в созерцательную нирвану.
Исполнял Сильвестрова бетховенский оркестр Бонна под управлением Романа Кофмана. Вот что сказал по этому поводу дирижер корреспонденту "Газеты": "Меня многое связывает с Валентином Сильвестровым. Мы принадлежим к одному поколению, учились вместе в консерватории, вместе гоняли в футбол. Судьба его развивалась сложно: он числился в диссидентах. Когда ему давали премию фонда Кусевицкого за вклад в развитие новой музыки, все, что он имел на этот момент, – это работу преподавателя фортепиано в студии при ЖЭКе в одном из микрорайонов Киева. Я играл очень много его музыки. Недавно записал его cкрипичный концерт с Гидоном Кремером".
На заключительном концерте играл оркестр Баварского радио, а за пульт встал Инго Метцмахер – живчик и оптимист. Дирижировал ярко, темпераментно, всячески подчеркивая драматизм бетховенского «Кориолана» и выпячивая экстатические возгласы и мощные вибрации в фортепианном концерте Брамса. За роялем сидела француженка Элен Гримо, пользующаяся бешеной популярностью у масс-медиа и широкой публики: неясно, за какие заслуги - играет она вполне по-ученически. Но главным событием концерта стало исполнение Восьмой симфонии Карла Амадеуса Хартманна – немецкого композитора ХХ века, к которому лишь сейчас, во многом благодаря стараниям Метцмахера, приходят признание и известность.
05.10.2005 / Гюляра Садых-заде, Бонн Материал опубликован в "Газете" №189 от 06.10.2005г.