А отменено ли крепостное право?

Корреспондент: С крепостным правом Россия просуществовала почти 300 лет, без него - ровно 140. Теоретики говорят, что вот эта последняя, юбилейная для нас цифра, с точки зрения истории не так уж велика. Причем утверждение легко доказывается хотя бы тем, что спустя почти полтора века после отмены крепостного права к памятнику, воздвигнутому по этому случаю, по-прежнему можно добраться только при очень сильном желании и только вот так - на лыжах. Памятник народной свободе стоит в отчаянной уральской глуши, в трехстах километрах от Екатеринбурга, на горе, с которой как на ладони старинное село Нижнеиргинск. Жизнь началась в этом ущелье еще в ХVII веке, когда сюда, на Камень, как называли тогда Урал, бежали от преследований староверы. Они пришли с реки Керженец, от имени которой, очевидно, происходит и местное название староверов - киржаки. Нижнеиргинск, как и большинство уральских селений, жил промышленностью, а не сельским хозяйством, здесь был медеплавильный завод. А из всех крепостных работников повсеместно больше других ценились староверы - в силу строгого их воспитания и большой ответственности в труде. Это просто научно доказанный факт. Учительница истории в сельской школе, сама киржачка, Татьяна Савельевна Смирнова говорит, что работник-старовер продавался заведомо дороже церковного, то есть православного.

Татьяна Смирнова, учительница истории: В общем-то, они покупались дорого, работные люди и мастеровые люди покупались от 30 до 50 рублей. Сыновья, если это не мастеровые, просто сын, по 10 рублей, а жены и дочери - по 5 рублей.

Корреспондент: Эти-то староверы, получив свободу, и поставили на горе памятник стоимостью, согласно старым документам, 50 рублей. Сколько таких памятничков разбросано по всем медвежьим углам России, вам, конечно, никто не скажет, но, судя по всему, не очень много. Нынешние жители села Нижнеиргинское, хоть и оберегают творения своих предков, вон цементом обмазали, чтобы не развалилось, однако же эти жители сегодня сомневаются, отменяли ли это крепостное право вообще. А руководитель сельской администрации Анна Алексеевна даже не сомневается.

Анна Балбина, руководитель администрации села Нижний Иргинск: Памятник у нас на горе стоит. Но в настоящее время, я считаю, сельские жители в ┘ находятся при крепостном праве.

Корреспондент: В сельской школе председательница вторит учительнице.

Татьяна Смирнова: Вот сейчас говорим: крепостного права нет. А если человек идет на работу и не получает за это нисколько, и работает только за комбикорм и за то, чтобы вывезти дрова и сено, ну я не думаю, что он свободный человек, нет этой свободы. Сельский житель точно так же, как и при крепостном праве, он просто был сейчас прикованный к деревне. Почему? Потому что выехать из деревни просто нет возможности.

Корреспондент: Крестьянская свобода образца ХХI века - возможность уехать, потому только, что в родной деревне не на что жить. Кормившая всех обувная фабрика безнадежно заметена снегом, возить для нее сырье из Екатеринбурга далеко и дорого. Вслед за фабрикой захирел и совхоз. Спасибо, из столицы области приехали, построили лесопилку: рубят окрестные вековые леса и обеспечивают рабочими местами нескольких сельчан. Но когда лес вырубят - уедут. В таких условиях самым богатым слоем населения неожиданно оказались пенсионеры. Только пенсионеры здесь могут быть работодателями: кому дрова поколоть, кому снег с крыши сбросить.

Корреспондент: Так что ж получается, что пенсионеры - это какой-то зажиточный┘

Анна Балбина: Да, да, они спонсируют, значит, более, значит, то население, которое работоспособно, они спонсируют.

Корреспондент: Генеральный спонсор умирающего села - Стахеев Тихон Федотович, 92 лет от роду, недавно выложил 300 рублей из своей пенсии за очистку крыши от метрового слоя снега. Тихон Федотович - старейший житель Нижнеиргинска.

Тихон Стахеев, старейший житель: Родился здесь и живу.

Корреспондент: За все 92 года своей жизни Стахеев отлучался из села только воевать - на финскую, потом на Отечественную. Да еще немного поработал в ГПУ, шоферил там, возил какого-то начальника на машине "Лянча". Так что почти вековая судьба Нижнеиргинска прошла на его глазах, и старик помнит свое село еще в дореволюционном достатке.

Тихон Стахеев: Жил ┘ремесленный народ, сапожники, кузнецы, ну плотники были, я вот сапожник, 11 лет сел сапожничать, учился-то.

Корреспондент: Из сопоставления дат выходит, что подмастерьем Тихон Стахеев стал сразу после революции. Сам старик о той поре рассказывает так: красные застрелили его деда в его же кровати, белые убили его дядю в соседнем овраге. При этом даже тогда в селе умудрялись работать.

Тихон Стахеев: Ну, конечно, до 29-го года новая экономическая политика, так ее называли, НЭП, вот. А потом беднота была в государстве-то, а они торговать, они вот все фабрики и заводы пустили. Как сейчас частную собственность эту, торговлю-то делали, и тогда тоже, только назвали НЭПом. А потом, в 29-м году коллективизация, и этих всех, кого куда, и все и нарушилось.

Корреспондент: Разные потрясения прокатывают через маленькое село в Уральском ущелье. Документально доказано, что в Нижнеиргинске был со своими мятежными гастролями Емельян Пугачев, хотел спалить местного кормильца - медеплавильный завод.

Татьяна Смирнова: На коленях иргинские жители умоляли Пугачева не сжигать завод, а были сожжены только вешняк сарай и выпущена вода из пруда, вся вода из пруда выпущена, были забраны деньги, казна.

Корреспондент: Одолели и Пугачева, просто работой. В Нижнеиргинске тогда лудили самовары. Причем занялись этим ремеслом задолго до того, как их сообразили делать в Туле. Так что историческая родина самовара здесь, на Урале, в Нижнеиргинске. Товар был ходкий и, так сказать, не снимался с производства до революции.

Тихон Стахеев: Мы не делали их при советской власти.

Корреспондент: А почему не делали, не знаете? Надобность отпала, или что?

Тихон Стахеев: А раскулачили, нельзя было делать-то, раскулачили частное лицо┘

Корреспондент: Но и разгром самовара не стал для Нижнеиргинска смертельным. Село сделало ставку на сапожников, и обувная фабрика продержалась уже до наших дней. Образцы ее продукции - сапоги с поражающими воображение подметками и не менее поразительные модельные туфли - сейчас есть только в неотапливаемом сельском музее, рядом с самоваром. Что снесут в этот музей как образец деятельности села конца ХХ века, непонятно. И непонятно, почему село, пережившее набеги Пугачева, разорение завода, революцию и коллективизацию, надломилось после перестройки. О почти принятом новом Земельном кодексе и почти разрешенной частной собственности на землю здесь и не думают, а если говорят, то с тоской.

Анна Балбина: ┘далеко, и затраты на ГСМ большие, и от города мы живем далеко. Вот, например, даже молоко продавать, затраты-то на ГСМ огромные. И поэтому просто-напросто невыгодно.

Корреспондент: Дети наших собеседников все разъехались, не уезжают только родители.

Анна Балбина: Мы, единственное, хотим сохранить, знаете, дом, куда бы они могли приехать в любое время. Село стареет.

Корреспондент: И это такое что-то необратимое?

Анна Балбина: Да, необратимое, потому что, чтобы обратно приехали, молодежь пришла в село, ну это в корне менять нужно что-то. А что?

Корреспондент: Известно, что отмена крепостного права оказалась выгоднее не крепостным, а их владельцам. Последние остались и при людях, и при деньгах. Но также известно, что реформа крепостничества была проведена собственно крепостниками. Они, пусть и в щадящем режиме, но реформировали сами себя. Вспоминаются нынешние досужие разговоры о непомерных депутатских запросах, о квартирах, машинах, о беспредельном ремонте Кремля. Но не это интересно, а то, поставят ли когда-нибудь где-нибудь в глухом селе памятник нынешним реформам.

Елизавета Листова, Евгений Лагранж и Антон Губанов, НТВ, село Нижнеиргинск.

Досье НТВ.ru: