Среда обитания

Середина XXII века. Максим Каммерер (Василий Степанов) – 20-летний юноша-ангел из светлого коммунистического будущего летит исследовать космические просторы. Заговорившись по космическому телефону с любимой бабушкой, Максим теряет управление. Его похожий на огромного кальмара корабль врезается в неизвестную планету и, едва герой успевает выбраться, разлетается на кусочки. Максима немедленно подбирает проходящий каторжник (Сергей Гармаш), переправивший инопланетянина сперва в лагерь для пленных, а оттуда под особым надзором – в большой город. На планете Саракш царит типичная футуристическая антиутопия: фантастические проекты конструктивистов мешаются со средневековьем, небо бороздят стимпанковые дирижабли, на окраинах копошатся какие-то мутанты, да и политический режим весьма странный.

Здесь управляют «неизвестные отцы», о которых доподлинно никому ничего не известно. Одни считают отцов благодетелями народа, другие – кучкой авантюристов. Властители представляют собой нечто вроде олигархической семьи во главе с Папой (Максим Суханов). Но в семье не все ладно: грызутся между собой ученый Странник (Алексей Серебряков) и прокурор Умник (Федор Бондарчук). Идеология «неизвестных отцов» представляет нечто вроде чудовищного кактуса, расцветшего посреди саракашского средневековья. Гламурный фашизм с любимой народом эсэсовской по духу гвардией. Главной опорой режима являются якобы антибаллистические вышки, на самом деле испускающие некое излучение, провоцирующее большую часть населения слепо верить всему, что им говорят. Однако излучение не на всех действует одинаково: меньшинство, называемое «выродками», бьется от него в судорогах, пуская пену изо рта. Несогласные тут нечто вроде повстанцев, борьба с которыми и представляет собой главное развлечение власти.

Обо всем этом герой с говорящим именем Максим узнает, конечно, не сразу. Сначала по совету «правильного юноши» Гая он вступает в гвардию; потом, переметнувшись к повстанцам, попадает в тюрьму, бежит из нее, по дороге заводит роман с сестрой Гая – Радой (Юлия Снегирь) и причиняет массу беспокойства самим «отцам». В сущности, к концу первого фильма события только начинаются.

Стиль «российского блокбастера» доведен тут до края, за которым – припадок, судорога, совсем как у "выродков", реагирующих на излучение. Как ни странно, в какой-то момент этот стиль перестает раздражать и начинает вызывать мечтательный восторг о мире, в котором перевернуты вверх тормашками не только законы общества, но и законы искусства. Главное ругательное слово в «Обитаемом острове» – «Массаракш» – означает как раз «мир наизнанку». Восторг от всей явленной на экране киноизнанки равен детскому ощущению от обладания запретной, дико дорогой и совершенно бессмысленной, но завораживающей игрушкой. Это чувство здесь вызывает буквально все: торжествующе шизофренический монтаж, безумные светофильтры, бесчисленные цитаты из классики фантастического кино от «Метрополиса» до «Пятого элемента», не дающие ничего кроме вовлекания зрителя в предложенную режиссером игру. Венцом этого барочного упоения роскошью необходимо признать исполнительницу главной женской роли: возлюбленную главного героя Раду, сочетающую умильно-простодушное лицо с самыми неописуемыми выражениями. Причем ракурсов, в которых она запечатлена, по изобретательности и невероятному насыщению их эротикой могло бы хватить еще на целый блокбастер.

Но в первую очередь «Обитаемый остров» интересен не избыточностью и не бескомпромиссным расходованием актерских возможностей, и даже не спецэффектами и обилием сложно улавливаемых сюжетных ходов. Интересен он практически идеальным соответствием объекта и манеры описания. Самый цельный герой фильма – не сверхчеловеческий Степанов, не невероятная Снегирь, не совершенно клоунские повстанцы Гармаш и Гоша Куценко, не демонические политики Суханов и Серебряков, а манерный, кудрявый прокурор Бондарчук.

Без особой натяжки можно сказать, что предыдущий бондарчуковский фильм – агит-глянец «Девятая рота» был апофеозом российского сервильного кино. А «Обитаемый остров» – его антипод: соцзаказ тут не улавливается. Более того, это очень авторское кино, причем не лишенное критического отношения к действительности, в силу которого ключевым в нем становится сыгранный Бондарчуком образ прокурора. Посредством самопародии Бондарчук будто бы извне атрибутирует официозный, слегка фашиствующий отечественный гламур, от которого, как не относиться к автору фильма, он и сам не слишком далек и который сам он, одновременно пугаясь и любуясь, заворожено не отделяет от себя: «Эк мы какие!».