Оригинал материала
ЧиСто из жИзни:
С таким предисловием Виктор ШЕНДЕРОВИЧ принес в редакцию свои записные книжки. В них совершенно иная интонация, нежели в передаче «Итого». У этих записок и иной автор – Шендерович, пишущий, а не говорящий, сочувствующий тем, кого он любит, и ироничный к тем, кто ему не очень приятен. Короче – писатель.
«Большинству историй, приведенных ниже, я был свидетелем или их участником; но и в остальных случаях авторство самой жизни не подлежит сомнению: диалоги, рожденные ею, не высидишь за письменным столом; эти метафоры не родятся в пробирке, эту драматургию не сконструируешь «из головы»... Страшно и смешно».
* Осень 1989 года. Совхоз под Ленинградом; устный выпуск журнала «Крокодил». Перед выступлением – знакомство с жизнью коров. Огромное, на полторы тыщи голов, коровье гетто, жуткая вонь, тоскливое мычание...
Экскурсию ведет парторг совхоза – сыплет словами, цифрами удоев... А содержание коров у нас, говорит, беспривязное.
Тут, глядя сверху на обтянутые кожей скелетины, я неосторожно спрашиваю: а как же регулируется их питание? (По моим тогдашним социалистическим представлениям, по крайней мере, коров надо было кормить более или менее одинаково.)
А парторг мне застенчиво так отвечает:
– Там есть корова-лидер.
– То есть? – не понял я.
– Ну-у... – Парторг помедлил, не зная, как еще объяснить. – Она отталкивает всех от кормушки и жрет сама.
С тех пор я точно знаю, что такое лидер.
* Летом 91-го года я с семьей отдыхал под Ригой, в тихом местечке под названием Пабажи. Восстав однажды ото сна часу эдак в одиннадцатом, я спустился к кастелянше, взял у нее ключи от более просторного номера, освободившегося накануне, и начал перетаскивать вещи.
Новый номер окнами выходил на море. За окнами раскачивались под солнцем сосны. Я весело волок сумки по коридору, вполуха слушая бухтение диктора из радиоточки.
«Всемерно укреплять колхозное движение...» – говорил диктор.
Находясь еще в полупроснувшемся состоянии, раздражился я на этот пассаж, надо сказать, довольно вяло: какое колхозное движение, подумал я, что они там, с ума сошли...
Перетащив вещи, я снова спустился к кастелянше – доплатить за улучшение своих жилищных условий. Кастелянша, пожилая строгая латышка, аккуратно заполнив квитанцию, дошла до даты и вздохнула:
– Девятнадцатое августа... Какой плохой день.
– Почему плохой? – радостно поинтересовался я.
Кастелянша внимательно посмотрела, проверяя, не придуриваюсь ли.
– Вы радио не слушаете? – спросила она наконец.
– Нет, – чистосердечно ответил я.
– У нас переворот, – сказала кастелянша.
– У вас? – уточнил я. Я уже перенес вещи в свой новый номер и даже оплатил его, но проснуться еще не успел. Я подумал: может, Рубикс сместил Горбунова...
– У вас? – спросил я.
Кастелянша холодно на меня посмотрела и ответила:
– У вас.
Так произошло отделение Прибалтики от Советского Союза.
* 20 августа 1991 года, когда чаша колебалась и неясно было, чья возьмет, – в Чите, под аккомпанемент радиостанции, ведущей прямой эфир с улиц ночной Москвы, один мой приятель сцепился в отчаянном русском споре с подполковником КГБ. Тот, разумеется, был за ГКЧП. Упершись друг в друга лбами, они до полной хрипоты проспорили на чьей-то кухне целый день, поминутно прерываясь на последние новости.
В Москве стреляли. Развязки не было, и они снова упирались друг в друга лбами.
Наконец, спор иссяк по причине полной непоколебимости сторон, и, уходя, подполковник сказал... О, как он сказал!
Он сказал: «Запомните! Если победят ваши – этого разговора не было!»
И, подумав, добавил: «Если победят наши – вы ответите за свои слова!»
В последние часы коммунистического режима, сам того не ведая, подполковник КГБ сформулировал напоследок основной моральный принцип этой власти.
* ...Программа «Время», конец 1994-го. На экране – выпадающая из самолетного нутра бомба. Бомба разрывается на несколько кусков, те – еще и еще... Все это устремляется вниз; внизу встает на дыбы земля... столбы огня, сущий ад...
Всё это комментирует приятный баритон за кадром, и комментирует примерно следующим образом. «Вот какое замечательное оружие производит НПО «Базальт», – говорит баритон. – И нет ему аналогов в мире, и все хотят его купить: и Ирак, и Саудовская Аравия, и в Латинской Америке огромный интерес... Но – разрыв хозяйственных связей, невыплаты, инфляция... В результате: такое хорошее оружие лежит на складах, и склады взрываются...»
Последняя фраза репортажа стоит того, чтобы привести ее дословно. «И в итоге, – сказал комментатор, – получается: ни себе, ни людям!»
Я подался к экрану в приступе жуткой профессиональной ревности. Какая тонкая, какая убийственная ирония! Кто этот Салтыков-Щедрин, как его фамилия? Через несколько секунд я понял, что могу расслабиться. Комментатор не шутил.
* Тунис, отель «Коломбо», весна 96-го. Музыкант, играющий в баре мимо нот, узнав, что я из России, радостно сообщил, что про Россию знает. Вот что он знает про Россию (дословно, с загибанием пальцев):
– Ленин, then... Сталин... then (вспоминая) Тоцкий? Потоцкий? (стуча ребром ладони по голове) killed in Ameriсa... (подтверждая мою версию), yes, Троцкий! Тhen – Хрущев... then – Брежнев... then – another (Андропов с Черненко, слипшись под фантастическим именем Эназэр, ухнули в небытие), then – Горбачев, and now – Eльцин (музыкант постучал себя по сердцу) – капут (музыкант сочувственно развел руками), водка, водка...
Я остолбенел. Такого краткого курса ни слышать, ни читать мне еще не приходилось. К счастью, музыкант ошибался насчет капута, но в остальном – какая точность и какой лаконизм!
* К вопросу о национальном характере.
Драма на Ладожском озере, 28 февраля 1999 года. Несмотря на предупреждение, почти тысяча рыбаков вышли на лед. Льдина откололась, шестеро погибли, людей снимали ночью вертолетами...
Рассказ об этом спасенного в прямом эфире ОРТ. Он полночи лежал на льдине, а рядом с ним лежал его десятилетний сын, льдина таяла, и человек ждал – погибнет он вместе с собственным ребенком или его успеют спасти...
Успели.
В конце программы ведущий спрашивает:
– Ну что, еще пойдете на рыбалку на Ладогу?
И человек отвечает:
– Обязательно!
Бессмысленно после этого спрашивать народ: почему он, еле выжив за семьдесят лет, снова голосует за коммунистов и особистов?
* Вскоре после президентских выборов 1996 года в ночном актерском клубе за соседним столиком тяжело напивались люди из анекдота про новых русских: бычьи шеи, золотые цепи... Они опознали меня и призвали к ответу за всё, и велели сказать, когда кончится бардак и прекратится коррупция.
Тут меня одолело любопытство.
– Простите, – спросил я, – а вы за кого голосовали?
И выяснилось, что двое из этих пятерых «быков» голосовали за Ельцина, двое за Жириновского, а один – за Зюганова. И, проголосовавши таким образом, они регулярно напиваются – в ожидании, когда прекратятся бардак и коррупция.
А еще ученые говорят, что первобытные люди не видели связи между половым актом и рождением детей. Вот точно так же – сначала пихали в щель что ни попадя, а потом удивлялись, что женщины пухнут.
* Санкт-Петербург, 1997 год. Поздний вечер. На улице Салтыкова-Щедрина стоит пьяненькая тетушка в возрасте между «ягодка опять» и среднепенсионным.
– Мужчина, – говорит она мне, – ну куда вы торопитесь?
– В гостиницу, – отвечаю, – а что?
– Зачем же в гостиницу, – говорит ночная бабушка и улыбается мне довольно интимно. Несколько ошарашенный (ибо на проститутку она похожа, как я на Марлона Брандо), интересуюсь: что же она может мне предложить взамен? И бабушка с готовностью выкладывает свой нехитрый прейскурант. Сауна, несколько ее товарок на выбор... Видимо, на моем лице отразился сыновний ужас, потому что женщина, смутившись, сказала (дословно):
– Мужчина, вы не подумайте чего, мы приличные домохозяйки... Просто у нас сейчас период оплаты счетов!
* Картинка с выставки, рассказ моего приятеля-бизнесмена. Излагаю сюжет в точности, как услышал, – история в писательской фантазии не нуждается. Это жизнь, причем, похоже, самая обыденная.
Приятель занимался компьютерами. В один прекрасный день сотрудник его фирмы стащил из кассы семьдесят тысяч долларов и исчез. Бизнесмен обратился в милицию – там даже не стали делать вид, что собираются кого бы то ни было ловить. Сказали: ищи сам, нам не до того (что можно считать проявлением как искренности, так и особого цинизма).
Тогда бизнесмен через своих знакомых вышел на офицера ФСБ, и тот, войдя в ситуацию, пообещал свести его с бандитами, заведующими в этом районе Москвы организованной преступностью и (за отдельные деньги) организацией борьбы с преступностью неорганизованной.
Эфэсбэшник свое слово сдержал, и встреча состоялась. Бандиты пообещали бизнесмену найти беглеца и «вынуть» из него злосчастные 70 тысяч. Бизнесмена ознакомили с расценкой работы (50% от «вынутой» суммы), и бизнесмен с расценкой согласился. А что ему оставалось?
Бандиты обещали через какое-то время перезвонить – и действительно перезвонили. И сообщили моему приятелю три вещи: первое – что найти беглеца они не смогли, второе – что больше заниматься этим не намерены, других дел по горло; и наконец, третье – что он должен им три штуки баксов.
– За что? – спросил бизнесмен.
На том конце провода подумали несколько секунд и ответили:
– За знакомство.
Бизнесмен подумал, что это такая шутка, но через неделю ему позвонил тот самый бандитский связной (по совместительству сотрудник ФСБ) и передал, что «обстановка накаляется» и «ребята ждут бабок».
Теперь бизнесмен вертится угрем, а обиженные крутые пацаны, которым он не захотел платить за знакомство, ищут его со своими паяльниками и корешами из ФСБ.
А власти удивляются, что мы не платим налоги.
* Осень 1999 года; лечу на концерт в Петербург. Лечу в бизнес-классе, а в первом классе тусуется большая компания государственных мужей во главе с вице-спикером Чилингаровым. Лету до Питера час с небольшим, но коньяк в первом классе наливают бесплатно, и к посадке государственные мужи смотрятся уже довольно неофициально.
Через несколько часов я встречаю всю эту гоп-компанию в ресторане «Астория», куда меня привозят на ужин щедрые организаторы моего концерта.
В точности по Довлатову, меню в ресторанах я всегда читаю справа налево – начиная с цены. А в «Астории», надо вам сказать, цены такие, что даже ужиная за счет организаторов, я время от времени вздрагиваю от количества бессмысленно проеденных у.е.
А за соседними столами гуляют государственные мужи во главе с вице-спикером Чилингаровым. Мелькают ананасы в шампанском, льются марочные коньяки; пиджаки от Версаче сняты, у рубашек от Армани закатаны рукава. После показа коллекции нижнего белья – причем не самого по себе, а на девушках, – часть этих девушек, еще не вполне одевшись, переселяется за столики к государственным мужам...
В начале второго ночи, когда я отправляюсь в гостиницу, жизнь за соседними столиками только выходит на расчетный уровень.
Спустя часов семь, продрав глаза в своем номере, я плещу в лицо воды – и по дурной привычке включаю телевизор, чтобы, не дай бог, не пропустить какую-нибудь новость. И, щелкая пультом, дощелкиваюсь до петербургского канала, а там...
Там – в прямом эфире – транслируется учредительный съезд движения «Отечество – Вся Россия». Таврический дворец. На трибуне стоит губернатор Яковлев, а в президиуме, среди прочих, сидит вице-спикер Чилингаров и пьет воду. И вокруг него сидят такие же государственные мужи с серыми лицами – и все пьют воду.
И губернатор Яковлев говорит (дословно): настало, говорит, время, когда в российскую политику должны прийти ответственные силы!
А ответственные силы, сидя в президиуме, не могут даже кивнуть головой на эти cудьбоносные слова, а только пьют воду. Лица у всех серые, мрачные. Ясно, что эти люди всю ночь накануне съезда не спали, потому что думали о России...
Боль за Россию и тяжелое похмелье дают на лице примерно один и тот же результат – вот ведь что интересно!
* Политическая реклама ОВР. Имперский двухтумбовый стол красного дерева, гардины с кистями... Короче, в кадре – бюджет небольшого города... А за столом сидит Евгений Максимович Примаков. И первые его слова – такие: народ в нищете...
Это крутилось несколько месяцев. Потом я узнал, что снимал рекламу мой давнишний товарищ по программе «Куклы» кинорежиссер Василий Пичул.
Я и раньше знал, что у Васи отменное чувство юмора.
* Во время своей проповеди в программе «Глас народа» (16 декабря 1999 года) на словах «прикрывать срамные места» Никита Сергеевич Михалков прикрыл ладонью сердце.
Чистый Фрейд.
* В послевыборную ночь на 20 декабря 1999 года в компанию, где уже расслаблялся я, зашел ведущий ОРТ Паша Шеремет. А ОРТ, надо сказать, в те месяцы сильно отличилось по части агитации, пропаганды и черного пиара – в чем Паша в меру своего небольшого таланта участвовал. И вот он подсаживается ко мне, кладет руку на мой локоть и дружелюбно говорит: «Как хорошо, что закончился этот цинизм!»
* Судьбоносный день 31 декабря 1999, репортаж по РТР про отставку Ельцина: «Исполняющему обязанности президента Владимиру Путину был передан ядерный чемоданчик» (в кадре – Ельцин, Путин и офицер с чемоданчиком). И – далее: «Также исполняющему обязанности были переданы и другие атрибуты власти».
В кадре – Ельцин, Путин и Алексий Второй...
* 1999 год. Звонок из «Вечернего клуба».
– Скоро первое февраля – день рождения Бориса Ельцина. Что бы вы хотели ему пожелать через нашу газету? – А в голосе ехидство провокаторское.
– Здоровья, – отвечаю.
– А еще?
– Просто здоровья.
– И больше ничего не хотите сказать?
– Нет.
– Ну-у... – разочарованно тянет голос в трубке. – Это редактор не напечатает...
Надо было, чтобы я схамил.
У них подзаголовок: «газета московской интеллигенции».
* 1999 год, концерт в Бостоне. После выступления стою, надписываю книжки эмигрантам: «Борису, дружески», «Льву Семеновичу, на память», «Инне, с симпатией»... Подходит дама больших достоинств, с брошью на выдающейся груди.
– Как вас зовут? – спрашиваю, готовя стило.
– Как? – говорит она. – Вы меня не помните?
В голосе дрожит нескрываемая обида. Ощущение такое, что довольно длительное время мы с ней просыпались в одной постели. Публика перестает прицениваться к моим книжкам и кучкуется поближе к диалогу.
Я холодею и внимательно всматриваюсь в лицо дамы. Вот убей меня бог, если я ее помню! Хотя где-то, кажется, видел. Но не в постели. Я, конечно, склеротик, но не до такой степени.
– Простите, – говорю, – но...
И развожу руками, изображая забывчивость гения.
– Как вам надписать книжку?
Жалкая попытка слинять из сюжета позорно проваливается.
– Конечно, – громко говорит она, – где же вам меня помнить. Вы же теперь – звезда!
Я немедленно покрываюсь холодным, мелким потом стыда. Моруа, б... Фиалки по средам. О господи! Эмиграция рассматривает меня с нескрываемым презрением. Припертый к стенке, с отчаяния бросаюсь в атаку: не надо, говорю, меня мучить! Если мы знакомы, напомните, где и каким образом это счастье мне привалило...
Лицо дамы складывается в печальную гримаску – и, выдержав паузу, она многозначительно произносит:
– Сургут...
И я вспоминаю.
Лет за пять до Бостона я действительно выступал в Сургуте, в Доме культуры – и эта дама приходила ко мне за кулисы. Она вела там детский хоровой кружок и хотела затащить меня на это пиршество духа, но я отбоярился.
...Недавно, уже в Москве, в Доме актера, я увидел ее снова. Дама минут пятнадцать интимно беседовала с Марком Розовским, приперев его к стене. У дамы на груди была брошь в виде рояля, Марк был красен как рак. Когда ему удалось просочиться между этим роялем и стеной – и выйти на свободу, я поинтересовался:
– Откуда ты знаешь эту мадам?
– В первый раз ее вижу! – вскричал Розовский. – Клянусь!
Так я ему и поверил...
* Апрель 2001-го. Прилет на концерт в Казань.
Лечу в полупустом бизнес-классе, и у выхода на трап оказываюсь первым. Дверь открывается – и я остолбеневаю: прямо на летном поле стоит джип, вокруг люди с цветами, а у самого трапа расположились три девушки в национальных татарских платьях с чем-то типа хлеба-соли на руках.
Предчувствие публичного позора накрывает с головой. Микроавтобус с надписью VIP с летного поля меня возил, с джипом и охраной меня встречали, но хлеб-соль!..
Я понимаю, что скандал вокруг НТВ поднял мое имя на нездешнюю высоту – и, набравши в грудь побольше воздуха, ступаю на трап. Краем глаза вижу размазанные по иллюминаторам лица зрителей. Ужас. Иду, глядя под ноги, чтобы как можно позже встретиться глазами со встречающими; иду, судорожно соображая, что делать с этим хлебом, с этой солью, с этими девушками... Что во что макать?
Так ничего и не сообразив, на последней ступеньке трапа, в полном отчаянии, надеваю на лицо радостную улыбку – вот он я, ваш любимый! – и шагаю навстречу всенародной любви.
Девушки в национальных костюмах без единого слова устремляются мне за спину. Я оборачиваюсь. Толпа встречающих суетится вокруг миловидной женщины средних лет, сошедшей по трапу следом за мною. Хлеб-соль, цветы и джип – весь этот публичный позор предназначается ей.
По моим устаревшим понятиям, так в России можно встречать только двух женщин: Аллу Пугачеву и Валентину Матвиенко. Но тут явно какой-то третий случай, и это размывает мои представления о жизни.
Своими ногами бреду с летного поля – и двое суток живу в Казани в тяжелом раздумье. А через два дня, на обратном пути, в кресло бизнес-класса рядом со мной садится она! И я понимаю, что Господь устроил это, чтобы дать мне шанс: Господь желал восполнить для меня картину нынешнего устройства российской жизни.
– Простите мое любопытство, – говорю, – но... Кто вы?
Женщина виновато улыбнулась и ответила – и картина жизни встала на место, сияя новыми красками. Какая там Пугачева, какая Матвиенко?
...Федеральная налоговая инспекция.
* Звонок. Застенчивый мужской голос.
– Простите, вы меня не знаете, ваш телефон дал мне Александр Володин...
Имя Володина – как пароль.
– Слушаю вас.
– Тут такая глупая ситуация, – виновато говорит трубка, и становится слышно, как там, на другом конце провода, человек переживает неловкость своего звонка. – Я в Москве, у меня украли деньги... Не хватает на билет. Я сразу, как приеду домой, верну.
Рекомендация Александра Моисеевича делает отказ невозможным.
– Разумеется!
– Буквально сто рублей...
– Ну, о чем речь!
Договариваемся о встрече. При встрече я силком впихиваю в незнакомую руку вместо ста рублей двести, умоляя взять купе, а не мучиться на плацкарте. Немолодой разночинец (тип сельского учителя) от двухсот сначала отказывается в некотором даже ужасе, но потом ужас превозмогает и деньги берет. Затем несколько раз повторяет слова благодарности и довольно сильно волнуется относительно скорости возвращения долга. Он готов послать деньги в день приезда, но нужен мой почтовый адрес.
– Отдайте Александру Моисеевичу, – говорю я, млея от собственного ума и благородства. – А я потом у него возьму.
– Да? – радуется человек. – Хорошо. Я – завтра же!
На прощание он совершает в мою сторону несколько поясных поклонов. Я взаимным образом кланяюсь в адрес нашего общего друга, великого драматурга Володина. Действие происходит на троллейбусной остановке, и публика с интересом наблюдает за сеансом этого невыносимого человеколюбия.
Через пару недель звонит Татьяна Александровна Гердт.
– Витя! Я хочу вас предостеречь. Вам будет звонить человек от Володина, просить денег...
– Уже.
– И вы дали?
– Разумеется.
– Витя! Это жулик!
...Немолодой разночинец с лицом сельского учителя взял деньги у Олега Табакова, взял в «Современнике», взял в театре «Сатирикон», взял у вдовы Зиновия Гердта и вдовы Михаила Львовского. Прочтя володинские мемуары, он прошелся почти по всем, кто был замечен в дружбе с великодушным Александром Моисеевичем – и ни один человек ему не отказал, и каждый норовил дать денег побольше. Отсвет володинского благородства сиял на челе тихого жулика, ослепляя окружающих.
Вот что такое – репутация.
И вот что такое – психологический расчет.
* Стояли мы как-то на улице – я, Вадим Жук и Юлий Малакянц (известный в Москве продюсер).
И подошел к нам мальчик с ладошкой и скорбным голосом.
Мы, конечно, понимали, что с вероятностью один к десяти у мальчика – не обстоятельства, а профессия, но работал он довольно убедительно, и скорее из уважения к труду, чем из жалости, мы выгребли из карманов мелочь и отдали ее юному дарованию.
Разговор соскочил на тему профессионального нищенства, и каждый вспомнил историю на этот счет.
Вадик рассказал о своем друге, питерском скульпторе Василии Аземше, к которому как-то подошел несчастный бомж и сказал:
– Брат! Дай на хлеб.
А Аземша как раз шел из булочной. И из авоськи у него торчал батон (или, говоря по-питерски, булка). И поняв просьбу буквально, скульптор отломил свежую горбушку и протянул ее страдающему брату.
Страдающий брат плюнул на поребрик, грязно выругался – и еще некоторое время потом грязно ругался в удаляющуюся спину добросердечного скульптора.
В ответ я поделился воспоминанием о Григории Горине: мы стояли с ним в тамбуре поезда Нижний Новгород – Москва, ожидая отправления, когда с аналогичной просьбой (насчет финансовой поддержки в счет человеколюбия) у ступенек возник вполне половозрелый юноша. На юноше были кроссовки фирмы «Адидас», джинсы «Левайс» и куртка – тоже вполне кондиционного происхождения.
И Григорий Израилевич сказал:
– Юноша! Вы недостаточно плохо одеты.
Возможно, продюсер Малакянц тоже рассказал бы какую-нибудь историю на эту трехгрошовую тему, но тут Жук заметил, что на парапете чугунной ограды, возле которой мы стоим, лежит горстка десятикопеечных монеток. Происхождение этой мелочи мы поняли через пару секунд: монетки оставил мальчик, просивший у нас подаяния. Серебро взял, а медью – побрезговал.
Чтоб зря карманы не оттягивать.
– Ни фига себе, – сказал я.
– Да, неглупо, – сказал Жук.
А продюсер Малакянц аккуратно собрал монетки и, положив себе в карман, наставительно произнес:
– Мальчик никогда не будет богатым.
...Мы с Жуком, видимо, тоже.