Простой экзорцизм

В российский прокат вышел "Антихрист" Ларса фон Триера

Датский отшельник Ларс фон Триер изгоняет дух лжи из киногении в "Антихристе" и не щадит зрение, пытаясь не позволить вконец испортить его, и без того пресыщенное и готовыми образами насилия, и насилием кинематографической риторики. Хотя его способ сделать это может показаться странным.

Дорога в Эдем

Заряжена стиральная машина, идут часы, приборы работают исправно. Женщина и мужчина заняты сексом. Падает снег. Тем временем их маленький ребенок шагает насмерть в окно. Женщина впадает в маниакальную депрессию. Мужчина ищет выхода. Он разумен, организован и сведущ в психотерапии. Они приезжают в сумрачную чащу, в их лесной дом "Эдем".

Свои видения и кошмары она должна назвать и рассказать словами, пройти сквозь выгибаемые электричеством травы и заросли, как по углям, пока камера слезящимся взглядом наблюдает за корчами женщины и травы. Мужчина продолжает разговор. Это тупик. Женщина вооружается инструментом и уничтожает все лишнее — беспорядочно и членораздельно.

Разговоры запросто

Два актера, Уиллем Дефо и Шарлотта Гейнсбур, вдвоем разыгрывают языковую мистерию в диалоге разума и естества, гармонии и конфликта, истины и интуиции. Так в античных диалогах и в романах французских моралистов разговаривали Глупость и Рассудок, Верность и Страсть. Все, что происходит в фильме, происходит в связи с даром слова и с проклятием слова, лишенного любви.

Формально Триер использует конструкции фильма ужасов из разряда психослэшеров, применяет в кадре кровавые визуальные неудобства и вряд ли предполагает, что эти вульгарные фигуры кинематографической речи будут восприняты всерьез и буквально. Все жесткие эпизоды, которые автоматически означают для зрителя насилие и ненависть, осмеяны и обескровлены для того, чтобы расчистить место для спонтанности, для восприятия, не стремящегося к пониманию.

Когда-то в "Догвилле" Триер насмешливо делил свои истории на главы с пространными, как у сочинителей XVIII века, подзаголовками и стилизовал речь рассказчика под лукавые интонации романистов Просвещения. Триер и сам казался упорядоченным поборником утопических идеалов просвещенного века или изо всех сил хватался за эти выщербленные перила, чтобы не сгинуть в буреломах собственного сознания и под натиском внешнего мира. В любом случае этот период кажущегося торжества разума пройден — и что такое четыре главки "Антихриста" с прологом и эпилогом перед девятью главами "Догвилля"?

Сбой логики

Связность повествования принесена в жертву абсолютному перевесу мучительных, палаческих образов, магии пошедшего судорогой экрана. Триер опрокидывает либеральный порядок слов. Если что здесь и правит, то точно не хаос, а тоталитарный режим изображения, не нуждающегося в наблюдателе. "Антихрист" — тотальный семиотический подрыв в том смысле, в каком "слово было Богом", а его дисгармоничная версификация — попытка рождения поэзии в муках.

Как бы он ни был организован, это к тому же — попытка религиозного фильма. В ней Триер следует канонической версии творения. Ну вы знаете: Слово уничтожает хаос и творит бытие. Слово в отсутствие любви пытается хаос структурировать, но благонамеренные полумеры ни к чему не ведут. Вот это ничто, такое современное и наше, является исходной точкой, из которой персонажи пытаются выбраться к Слову.

Но Триер не строит утопий про обретенный рай. Хотя бы с позиций дорогой ему логики он не может не прийти к сакральному радикализму. И вот только тут наш любимый автор обращается в камень и перестает понимать, как быть дальше, и ему очень из-за этого больно — ощущение, которое просто валится в зал с экрана, как с самосвала.

Дальше логика отказывает и сбоит. Совсем как у русского режиссера, которому посвящен "Антихрист", логика, аналитика были бессильны там, где поэзия делала его гением. Поэзия же не бывает приблизительной. Она или точна, или — лживый лисий лай: "Хаос правит". Лиса с вывороченными кишками точно говорит не от имени Триера. Ему, конечно же, больно, но не настолько, чтобы выдать ложь за истину только потому, что ложь очевидна, а истина — нет.

Проекция искажений

Персонаж Уиллема Дефо воплощает бессильное, безлюбое слово, насаждающее структуру без смысла и форму без жизни. Таковы психотерапия, коммуникационный речевой автоматизм, риторика, досужее суесловие, нарративная магия. Триер постепенно визуализирует это насилие готовых языковых конструкций в буквальных преступных образах, многократно клишированных в хоррорах и в фильмах жестокости. Персонаж Шарлотты Гейнсбур изначально в плену этой лжи. В ней сосредоточен мир, заговоренный и искореженный извращенным порядком слов, суждений, систем, такой живой лес, купившийся на обманные посулы ясности, на соблазн истинности и стройности и поплатившийся за это. Персонаж Гейнсбур взрывается, но ее бунт — только проекция существующих искажений, их не менее чудовищное отражение.

Антихрист— это, вы знаете, ложь, и Триер показал ее орудия. Вне поля зрения оставил то, против чего они бессильны и перед чем бессилен зрительный нерв. Но это точно сделано изнутри закатившихся глаз, это — шаг из слепоты, вернее, вопль из нее.

Статья опубликована в издании "Газета", от 3 июля 2009