Предсказывая назад

Новая повесть Александра Кабакова «Беглец. Записки неизвестного» (М., АСТ, 2009) – намеренная рифма к «Невозвращенцу», с которым, хочет того автор или нет, будут сравнивать все его тексты, по крайней мере относящиеся к текущей реальности и ближайшему будущему. А «Беглец» как раз антиутопия, хотя и маскируется под альтернативную историю.

Кабаков всегда любовно заботился о читателе. Свои размышления о текущем моменте и о наиболее грозных вызовах завтрашнего дня он неизменно упаковывает в добротную и прочную оболочку традиционной жанровой прозы, будь то фантастика или любовный роман.

«Беглец», однако, книга весьма неожиданная и для постоянного кабаковского читателя, и, мнится, для самого Кабакова. Мы привыкли доверять его прогнозам: они обычно сбываются, ибо, как сказал он в одном интервью, в России надежнее всего простая экстраполяция. Так почти дословно сбылся «Невозвращенец», так может сбыться и странный текст о русской революции, обращенный, однако, отнюдь не в прошлое. Все приметы этих революций, являющихся примерно раз в столетие, похожи: общий полусонный распад, чувство беспомощности перед лавиной, бессильное раздражение на всех, кто ее не видит... «Беглец» стилизован под записки 50-летнего банковского служащего, которому выпало встречать старость в России десятых годов: в силу трезвого ума, наблюдательности и здравомыслия он догадывается о будущем, мерзнет по ночам, ссорится с женой, мучительно жалеет ее, прислугу, собак, а заодно тревожится о будущем возлюбленной, с которой у него классический русский роман, вяловатый, надрывный, в духе «Дамы с собачкой». Кабаков — то, что называется крепкий профессионал: внимательно читал газеты 1915 года, помнит о своем первом историческом образовании, легко стилизуется под речь фармацевта, как называли в среде петербургской богемы тогдашних благонамеренных обывателей. Любой, кто читал недавние публицистические колонки Кабакова, легко узнает здесь его любимые мысли — о вредоносности кризисов, о бесперспективности уличных маршей, о том, что бессилие — главное преступление власти...

Удивляет чувство другого бессилия. Мы помним иного Кабакова, помним «Подход Кристаповича» и «Последнего героя», пафос хотя и бессмысленного, а все же утешительного сопротивления. Помним несогласие, неготовность обывателя мириться со всеобщей энтропией; помним сильного, действующего или хоть громко негодующего героя. А сейчас что перед нами? Да, он пытается запугать пистолетом солдата-дезертира и даже сопротивляется, когда грабят его родной банк (тщетно, впрочем). Неужели Кабаков отказался от своего сквозного персонажа, который, случалось, терпел поражение, но никогда не бывал слабаком?

Слава богу, нет – и в этом главный пафос «Беглеца». Это история о попытке к бегству (рифмующаяся, кстати говоря, с одноименной вещью Стругацких); о том, как хочется, как необходимо сбежать из этой страны, где бессмысленно все: работа, служение, протест, война, забота о близких... И герою как будто удается уйти за границу, и паспорт у него готов, и с возлюбленной он попрощался, и жену обезопасил — но к этому финалу мы категорически не готовы, ибо знаем Кабакова не первый год. Неужели у его постаревшего сквозного персонажа – умного, здравого, добропорядочного консерватора, все понимающего, ничем не обольщающегося — остался единственный выход: бегство при помощи Парвуса? Неужели он готов оставить мир на произвол судьбы, как мистер какой-нибудь МакКинли? Нет, он никогда так не поступал — ни в «Сочинителе», ни в «Городских сказках». Относительно реалистические вещи Кабакова, такие как недавний «Дом моделей» или «Все поправимо», не заставят нас забыть его фантастику, к лучшим образцам которой относится «Масло запятая холст». При всей точности реалий и диалогов в «Беглеце» мы чувствуем подвох: этот рано состарившийся, обо всем догадывающийся чиновник умней, резче, точнее в определениях, чем требует его статус. Он нас удивит. Консерватор-традиционалист, одержимый страхом перед жизнью, спасует перед собственным авантюризмом — и вместо испуганного мещанина мы увидим отважного борца. Так и получится в финале, когда кабаковский беглец, вместо того чтобы оправдывать название книги, ввяжется в смертельную авантюру и прицелится... в кого же? Не станем отравлять читателю удовольствие. Скажем лишь, что из героя в очередной раз выглянет Кристапович, любимый персонаж раннего Кабакова – тот самый, который отлично понимает, что терпеть – опаснее и греховнее, чем принять вызов и взять в руки оружие.

Эскапизм не спасет, бегство не поможет: рано или поздно от всех потребуется серьезная гражданская позиция. Во времена великих перемен мало утешаться собственной порядочностью и всепониманием. Приходится взводить курок: при всем отвращении к насилию тот, кто по-интеллигентски умывает руки, лишается права на самоуважение. Сетуя на старость, болезни и слишком тесные, ранящие привязанности, герой Кабакова остается тем, кем он был с самого начала, – мужчиной. Иначе к его суждениям (иногда весьма точным и проницательным) прислушиваться не стоило бы.

Важно, однако, не только это. Кабакову стоит доверять уже потому, что все девяностые уложились в «Невозвращенца» почти целиком, без купюр и преувеличений. Точно так же он сегодня прямо и беспристрастно, не отвлекаясь на слишком лобовые совпадения, акцентируя внимание прежде всего на самоощущениях интеллигента, ставит свой диагноз: та Россия стояла на пороге смуты (и была от нее спасена только спецслужбами, в плен к которым и попала). «Беглец» описывает Россию сегодняшнюю — с паническим страхом властей перед решительными действиями, с повальной несвободой, с растущей наглостью агентов энтропии — бывших солдат, матросов, крестьян (так и тянет добавить: гастарбайтеров), а ныне вожаков восстания. Кабаков ненавязчиво, но продуманно подводит читателя к мысли о неизбежности катаклизма: нельзя же бороться со стихией запретительными мерами! Страна обречена не только потому, что в ней слишком много оружия, разочарованных разночинцев и попробовавших крови солдат, а потому, что власть едва ли не больше, чем внешнего врага, боится собственного народа, не доверяет ему, прячется от него. А в этих условиях революция не просто неизбежна — она, пожалуй что, и лучше, чем это медленное гниение. Чем оно закончится в нашем случае — гадать не нужно: Кабаков датирует свою повесть 2013 годом и в эпилоге упоминает «отряды продовольственной полиции», не просто кольцуя сюжет, но и недвусмысленно адресуясь к «Невозвращенцу». Если так и будет дальше, погибнете все — об этом кричит «Беглец», рисуя убийственно узнаваемую картину страны, в которой власти панически опасаются сами себя, а народ готов разрядить многолетнюю тоску безвременья, отказываясь от любых табу и возвращая себе самоуважение бессмысленным зверством.

Бежать, конечно, некуда. Катаклизм, конечно, неизбежен — в том или другом виде. А кабаковскому сквозному герою, во многом, конечно, восходящему к «байронитам» покойного Василия Павловича Аксенова, никуда не деться от активного участия в жизни: совесть сильнее страха, конформизма, домашнего уюта. Сильнее всего.

Об этом новая книга, беспощадно проанализировавшая революционную ситуацию в России начала ХХ и XXI веков и напомнившая, что надеяться следует только на себя.