Неконкретный абстракционист

В столице демонстрируется выставка Леона Тютюнджяна, художника, хотя и связанного с магистральными авангардистскими движениями 1920-х годов, но оставшегося в тени своих более известных коллег-сюрреалистов и мастеров абстракции.

Имя Леона Тютюнджяна (1905-1968) можно найти далеко не в каждой энциклопедии и справочнике по искусству XX века. Персональных экспозиций у художника было совсем немного. Зато в каталогах больших коллективных выставок, посвященных довоенной абстракции, он всегда значится как один из представителей конкретного искусства (то есть абстракции), правда, после Кандинского, Ван Дуйсбурга, Арпа, Делоне, Эрбена и многих других.

Словечко «конкретное» придумал Ван Дуйсбург в 1930 году, когда издал единственный номер журнала Art Concret и сочинил манифест. Под ним подписались всего пятеро художников, и среди них Тютюнджян. В этой арт-программе пуритански настроенный голландец, друг-соперник знаменитого Мондриана, ратовал за рационализм и механицизм, настаивал на избавлении искусства от чувственности, лиризма, драматизма и символизма.

Надо сказать, что всем этим до той поры увлекался Леон Тютюнджян, искренне думавший, что творит нечто сюрреалистическое. Молодому армянину, которого, спасая от турецкой резни, родители отправили на Запад, очень хотелось стать современным художником. Оказавшись в Париже, он, естественно, свел знакомство с соотечественником Ервандом Кочаром, который ввел его в курс тогдашних авангардных дел. В этом кратком курсе Тютюнджян быстро освоил приемы экспрессионизма и разных фаз кубизма. Но то ли по душевному складу, то ли еще по какой причине, ему больше приглянулось искусство, которое считалось анахронизмом авангардистами всех мастей. Речь идет о символизме в духе мистика Одилона Редона, художника смутных грез и мастера расплывчатых акварелей и туманных пастелей. Из такого же акварельного марева, напоминающего абстрактный орнамент форзацной мраморной бумаги, у редониста Тютюнджяна стали выплывать большеглазые лики то ли ангелов, то ли демонов. Позднее и тех и других заменили геометрические и биоморфные фигуры. Как видно, к этому времени молодой художник уже был в курсе того, какого рода абстракцией занимался Василий Кандинский и что он преподавал в «Баухаузе».

Хотя рассудочные опусы Тютюнджяна имели мало общего с автоматизмом письма, который пропагандировал круг Андре Бретона, тем не менее их брали на выставки сюрреалистов. К тому же границы между различными авангардистскими группировками в ту пору были довольно подвижными, а потому перебежчиков хватало. Скажем, Ханс Арп мог участвовать в выставках абстракционистов из «Круга и квадрата» и при этом не порывать с друзьями-сюрреалистами. То же самое проделал и Тютюнджян, который на год примкнул к дуйсбургскому Art Concret, а потом выставлялся с группой «Абстракция – Творчество» и с сюрреалистами в галерее Пьера Колле. Отзывчивый и всеядный, Тютюнджян везде был ко двору, но первые места не занимал нигде.

Увлечение естественными науками (математикой, оптикой и биологией) сочеталось у него с мистикой, чтение научных журналов – с изучением масонских эмблематов, каббалы и алхимии. В конце войны Тютюнджян и вступил в одну из масонских лож. Но выставляться с конкретистами не перестал.

Опусы Тютюнджяна до странности напоминают работы отечественных неофициальных художников 1960-1970-х годов, а точнее, тех, кто подрабатывал в журнале «Знание – сила». Его художественный редактор Юрий Соболев (тоже, кстати, подпольный авангардист), давая заказы на иллюстрации друзьям-нонконформистам Соостеру, Янкилевскому и другим, позволял им вволю помодерничать. Научная фантастика спасала от упреков в протаскивании сюрреализма и абстракционизма. Таких Тютюнджянов, а иной раз и круче, было создано немало. Но кто же тогда знал о Леоне Тютюнджяне?