3D—стихи

Антон Иваницкий убежден в том, что журналист – главная профессия. Мир копошится, меняется, прогрессирует или регрессирует лишь для того, чтобы журналисты о нем написали.
Жизнь Антона Иваницкого состоит из трех этапов. Сначала он читал книжки. Потом он читал книжки и писал заметки. Сейчас он читает книжки и чужие заметки.
Когда Антон Иваницкий был репортером, он все время кого-то искал в неподходящих местах: чеченцев в Дании, католиков в Бирме, русских в Катаре, атеистов в Ватикане, португальцев на канадском севере. Что самое любопытное, находил. Не нашел он только правду в хижинах. Об авторе

«Мечтала за прозаика, вышла за поэта!» — собутыльница запрокинула пятую «по пейсят» и лихо ударила стопкой о стол. Собутыльница — супруга стихотворца, известного аллитерационным произведением с лирическим героем — микробом. Супруга после 250 г, конечно, расчувствовалась, но на ногах стояла крепко. Я лежал рядом.

Мизансцена — в легендарном кабинете отдела спорта одной московской редакции. В основу сценографии положен массовый многодневный запой. Время действия — ночь с четверга на пятницу. История завсегдатаев кабинета, сам образ этого отдела спорта найдет еще своего летописца, найдет своего Довлатова. Не о кабинете речь. Не о Сергее Донатовиче. И уж тем более не о спорте.

«Все исполнится — завтра пятница»,— невпопад процитировал я Лилию Гущину. «Мне с ним хорошо!» — выпалила неонатальяниколавна, окутав реплику теплым облаком свежего перегара.

У человека, профессионально работающего с нерифмованным словом, два недруга — редактор/корректор и поэт. Идеология редакторов/корректоров — лингвистическое наследие Д. Э. Розенталя. Дай им волю — и любой — даже хороший — текст облачится в слащавую и отвратительную тургеневскую правильность.

Поэт же способен одной фразой, несколькими стихотворными строчками убить все, что прозаик, публицист, драматург писали днем и ночью, подыскивая слова, отшлифовывая звуковой ряд, гармонизируя ритмику с сердцебиением, вспоминая собственную жизнь и придумывая параллельную реальность. Мысль вроде банальна, но всякий раз, когда она приходит в голову, сокрушаешься, какого черта сам не поэт. Хрестоматийный пример — «Гамлет» Шекспира и соответствующие стихотворения Блока и Пастернака. Читал бы Стоппард по-русски, знал бы он эти стихи, поднялась бы у него рука написать свой бессмысленный розенкранце-гильденстерновский парафраз?

Можно прочитать «Саломею» Уайльда, можно посмотреть одноименный спектакль Виктюка или даже заглянуть в первоисточник. А можно:

«Иешуа — в Галилее,
Иоканаан — в подвале;
Ночь царевной Саломеей
Поднимает покрывало.

Саломея, царевна, пляши для меня!

Но тетрарха злить не надо —
Что хотел, ему не дали.
Слышен смех Иродиады.
Иоканаан — в подвале.

Саломея, царевна, пляши для меня!

Шелест крыльев, тень Ваала...
Что-то станет, что-то будет!
Иоканаан — в подвале,
Голова его — на блюде.

Саломея, царевна, пляши для меня!»

Это стихотворение «Уайльд. Год 32-й от Р.Х.» современного поэта, пишущего под псевдонимом Молодой Король. Вот вам и Уайльд, и Библия, и Виктюк. Три в одном. 3D.

Вам просто: прочитал и запомнил или прочитал и забыл. Сложно писателям. Еще сложнее нам, журналистам. Кропающим без рифмы. Предпочитающим скорость валентности. Плюющим на косноязычие. Набивающим на клаве многостраничные репортажи.

А как было бы хорошо. Редактор: «Репортаж! К дедлайну». Приносишь: «Теперь у нас дороги плохи, Мосты забытые гниют, На станциях клопы да блохи заснуть минуты не дают…» (А. С. Пушкин для тех, кто запамятовал). Но нет. Ты такого не напишешь. А если напишешь, редактор не оценит. Премию не выпишут. Из редакции выгонят. Единственной наградой будет бессмертие.

Не можешь сам стать поэтом, будь рядом с ним (с ней). Глядишь, и отхватишь ломоть бессмертия.

Оставим, впрочем, 3D поэтам и режиссерам. Журналистика — это пока 2D, два измерения, точнее, две стороны. Так, посмотрим с другой стороны.

А с другой — с поэтом быть страшно. Ахматова написала: «Муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем»,— Гумилев был вынужден объездить петербургских друзей, уверяя их в том, что это лишь поэтический образ, к реальности не имеющий отношения. Он хоть сам был поэтом. Ты же безоружен.

Расстаетесь вы с поэтом/поэтессой. Если печаль светла, то вам очень повезло. Вы — это мгла на холмах Грузии; любой странник, оказавшийся на Арагве, вас помянет.

А если нет? Если он/она решит, что «вам имя — вероломство»? Все! В бессмертии ты — вне зависимости от половой принадлежности — слывешь Гертрудой. Спасибо. Действительно, где-то рядом «магнит попритягательней»!

Так что с поэтом быть страшно. И уже самому поэтом быть как-то не хочется. Ведь не хочется же, чтоб с тобой было страшно.

«Мечтала за прозаика — вышла за поэта! Мне с ним хорошо!» — повторила супруга после четырехсот. И ушла в ночь, к невысокому большому поэту, туда, где вдвое сложенный ремень или светлая печаль. Перегар уже был несвеж. Пол — грязен, но сил встать не было. Отделу спорта нужен летописец. Желательно Довлатов, а не поэт. Хотя любой хороший поэт лучше любого хорошего Довлатова.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU