Девочка без спичек

Талант, помноженный на фантастическую работоспособность, сделал Дмитрия Быкова одним из самых известных писателей и публицистов. Лауреат множества литературных премий, он внимательно следит за развитием книжного рынка. «Книга недели» - рубрика, в которой Дмитрий Быков делится впечатлениями об интересных литературных произведениях. Об авторе

Как известно, именно русская литература позволяет судить о местной жизни особенно точно: социология младше, неопытнее, может слукавить, статистику надо уметь собрать и правильно истолковать, а литература – вот она, градусник и тонометр в одном лице.

Когда она есть и хороша – общество жизнеспособно, когда плоха или задавлена – жди масштабного кризиса. Есть жанры, особенно четко обозначающие здоровье и культурный подъем: это не роман-эпопея, как легко предположить (эпопей хватало и в застой), а пьеса, песня, короткий остросюжетный рассказ. Расцвет поэмы, напротив, свидетельствует о застое, о некоторой экстенсивности, и романа в стихах это, увы, тоже касается, хотя сами русские романы в стихах, как правило, удачны («Евгений Онегин», «Свежее предание», «Возмездие», «Спекторский», «Улялаевщина», «Середина века»). История русской литературы с этой точки зрения еще не написана, и возможности открываются гигантские.

Проблема в том, что здоровье нации не тождественно благополучию, о чем Станислав Куняев в свое время написал стихотворение «А все-таки нация чтит короля». Благополучие как раз может быть симптомом застоя. В начале ХХ века, невзирая на постоянные крики о вырождении, упадке, декадансе, разврате и распаде, нация все-таки была здорова и сильна – порукой тому великая лирика, сильная новелла и расцвет театра.

Один из второстепенных жанров, чья роль, однако, огромна, поскольку именно он весьма точно определяет здоровье большинства, – святочный рассказ. Он заставляет писателя и читателя совместно переживать эмоции весьма высокого порядка – не грубый физиологический страх, а нежный, уютный саспенс; не лобовое торжество справедливости, а умиление, восторг перед чудом, тонкое сочетание сентиментальности и надежды, которое так трудно передать, не впав в лубочный, олеографический пафос. Рождественский, святочный, пасхальный рассказ – жанр сильной литературы, признак ее расцвета, и не зря основоположником модернизированного святочного рассказа в Европе стал Диккенс, с которого начался беспрецедентный расцвет британской прозы. Такая пятерка гениев, как Честертон, Киплинг, Стивенсон, Уэллс и Уайльд, сделала бы честь любой стране, и каждый из них упражнялся в святочном жанре. Так что выход книги «Святочные рассказы. XXI век» (М., Олимп, 2010) следует считать признаком весьма обнадеживающим, несмотря на то что большинство рассказов там плохие.

Да, плохие, не вижу смысла это скрывать, но вкус наш относителен, а обращение русской прозы к важному и сложному жанру уже симптоматично и заслуживает всяческого поощрения. Сначала надо поставить серьезную задачу, а там, глядишь, само покатится. Проблема в том, что для начала этой самой русской литературе придется избавиться от нескольких застарелых болезней, но рецензируемый сборник тем и прекрасен, что позволяет эти болезни разглядеть с редкой наглядностью. Книга составлена по итогам конкурса на лучший святочный рассказ, и как раз три рассказа-победителя («Юркино Рождество» Натальи Ключаревой, «Анклав для двоих» Марины Палей и «Рождественская мистерия» Сергея Юдина) едва ли не хуже всех. Это при том, что Юдин в искусстве стилизаторском мало соперников себе имеет, окромя, отважусь признаться, высокоименитого тезки своего Ауслендера, а Ключарева предпринимает любопытную попытку сломать святочный канон как таковой, описывая не столько рождественское чудо, сколько рождество сверхчеловека из бомжонка. Можно спорить о духоподъемности и моральности такой фабулы, и этот спор по-своему продуктивен, но он имел бы смысл, не будь эта история изложена так плоско, в лоб. Что касается истории Марины Палей, она страдает всеми пороками ее манеры, описанными двумя колонками ранее.

Но три эти истории по крайней мере демонстрируют три тенденции российской прозы: что поделать, малые жанры (рассказ, новелла, короткая повесть, эссе, даже и драма) сегодня накрепко привязаны к глянцево-журнальному формату. На других площадках им попросту не выжить, как и авторам, а потому наблюдаются в этой прозе одни и те же болезни. Первая – самоцельное стилизаторство, стилистическое украшательство, не сопровождающееся иронической рефлексией и не вызванное художественной необходимостью. Вторая – абсолютное незнание жизни, манипулирование фантомами, газетными штампами, крайняя опосредованность. Мне возразят, что святочный рассказ и должен оперировать штампами, но я отвечу, что он обязан не только их нагромождать, но и высвечивать, сопоставляя с реальностью. Так построены лучшие святочные и пасхальные рассказы последнего столетия – скажем, «О мальчике и девочке, которые не замерзли» Горького, «Улыбка ребенка» и «Травка» Куприна. Наконец, третья тенденция – хроническая неспособность придумать сильный сюжет или по крайней мере нестандартно его завершить: сказка должна быть сказкой, а не отпиской.

Надо ли говорить, что подавляющее большинство рассказов в книге посвящены быту бомжей и нищих, причем быт этот, слава Богу, известен авторам понаслышке. Чудеса не простираются дальше чудесной встречи с бывшим одноклассником, который дает бомжу сначала один, а затем и второй шанс. Иногда бомжонок резко меняет свою жизнь, отрекаясь, впрочем, от родителей, которые его непременно погубили бы. Иногда зеки ставят рождественский спектакль, а тут к одному из них приехала жена, и ровно в миг Рождества на весь зал закричал ребенок… Все это бы еще ничего – рассказ не всегда силен фабулой, хотя и она дело не последнее. Гораздо грустнее, что почти всегда это все изложено либо стертым языком журнального репортажа, либо слогом гламурной колонки, искусственно разукрашенной поддельными стразами. В этом смысле, скажем, огорчительнее всего непомерно затянутый, хоть и отнюдь не бездарный рассказ Натальи Рубановой «Йога forever». Грустно, что отечественный автор, чуть набрав известности, немедленно начинает отписываться левой ногой: ничем иным нельзя объяснить катастрофическую простоту и плохизну рассказа Нины Горлановой и Вячеслава Букура «Золотая половина». Еще грустнее, что даже лучшие из отечественных авторов среднего поколения несут на себе роковой отпечаток энтропии девяностых, а именно не попадают в жанр: Евгений Шкловский вместо святочного рассказа пишет стихотворение в прозе «Шар», а Майя Кучерская – славный, но типично студенческий «Маскарад в центре столицы». Впрочем, Кучерская написала уже столько первоклассной прозы на религиозные сюжеты, что в этот раз могла позволить себе и подражание ранней Рубинной.

Гораздо печальнее, однако, иное: рождественский рассказ немыслим без ощущения чуда, а чудо хоть и рождается подчас из банальностей и даже заметнее на их фоне, но не сводится к ним, не может ими ограничиться. Недостаточно прокламировать умиление – нужно добиться скрещения, стыка, особенно в наши трезвые времена: так упомянутый Куприн сталкивал иронию и сантименты, так Леонид Андреев скрещивал бытовой рассказ с готическим. Не следует думать, что упражнение в каноне сводится к демонстрации литературных мускулов. Думаю, что именно с освоения канона и следует начинать, поскольку он позволяет выявить главные болевые точки времени, а заодно позволяет автору ответить на самый неприятный вопрос: что умеешь только ты? Пушкин не зря призывал «не призывать сонета», но далеко не все сегодня помнят смысл этого призыва. Почему, собственно, сонет вообще мог быть достоин презрения? Чем он так провинился? Да тем же, чем и любой канон, – строгостью, школярством задачи. Подумаешь, 14 строк на две рифмы, два катрена, два терцета… Но в том-то и штука, что литература сегодня нуждается в школе, в упражнениях на осанку: в некоторых отношениях она впала в совершенное, беспомощное, мягко-макушечное детство. Почитаешь иного молодого мэтра – он головку не держит! Возвращение к канону, вдобавок религиозному, трудному, задающему конкретное время действия и почти неизбежный уклон в фантастику, – знак интереса к этой самой школе, к твердому позвоночнику и просчитанным движениям; и потому упражнения в святочном жанре следует приветствовать, кто бы спорил. Паршиво только то, что все сегодняшние чудеса сводятся либо к примирению поссорившихся супругов, либо к получению большой суммы денег.

Есть, однако, у этой антологии два несомненных плюса: во-первых, она выявляет беспокойство, тревогу, зыбкость так называемой стабильности, в которой мы жили до кризиса (да и кризис не шибко ее поколебал). Становится очевидно, что все чудовищно неустроенны, неуверенны в себе, жалки, неловки, не видят будущего; декорации большинства рассказов удивительно убоги, даже если речь идет не о бомжах, а о простых радостях среднего класса. Русская зима, столь пушистая в классических святочных рассказах столетней давности, выглядит удивительно блеклой, двухцветной, неуютной и вызывающе непраздничной. Никто не заметил бы Рождества, если бы не телевизор, и Нового года, если бы не предновогодний производственный и закупочный аврал; трепета нету вовсе, сплошное и полное неверие в саму возможность другой жизни – это у авторов одинаково отчетливо, вне зависимости от меры дарования. А во-вторых, эта книга явственно обозначает, откуда придет спасение: явится оно на сей раз из провинции, где сидят молодые, но уже опытные сочинители, не заболевшие покамест звездной болезнью и не утратившие вкуса к эксперименту.

Лучший рассказ в сборнике, а по большому счету и единственный, удовлетворяющий условиям, – «Лекарство» Дмитрия Новоселова. В нем есть случайное, а на деле закономерное фабульное пересечение с другой рождественской историей – муратовской «Мелодией для шарманки», но Новоселов, признаем честно, сильнее любит людей и жалеет героев. Его рассказ местами чрезвычайно смешон, отчетливо пародиен по отношению к канону, достоверен, не заштампован, не сводится к плоской морали и, главное, вызывает у читателя требуемую гамму чувств, от сладкого ужаса до детского умиления. Все это сделано крепкой профессиональной рукой и очень чисто написано – без злоупотребления жаргоном и бранью, без единой фальшивой ноты в передаче детской и старческой речи. Эту историю про бабушку и внука (есть и бездомная собака, и новые русские, и бомж – куда ж без бомжа) я рекомендую всем, кто хочет представить себе настоящий русский святочный рассказ образца 2009 года. Вдохновившись «Лекарством», я прочел и другие сочинения Новоселова – Борис Кузьминский еще два года назад благословил его «Нарушителей правил», справедливо заметив, что уфимский автор пишет азартно и интригу строит четко, а главное – дарит читателю полузабытое счастье общения с симпатичным протагонистом. Весьма досадно, что этот действительно талантливый прозаик вынужден работать исключительно в «формате». И если в случае со святочной историей это его стимулировало и развлекало, то в детективных романах ему давно тесно, а печатать серьезную прозу, кажется, негде. Может, хоть после полупобеды (вхождение в шорт-лист) на святочном конкурсе в жизни самого Новоселова произойдет наконец святочное чудо и он по праву выдвинется в первые ряды писателей нашего поколения (родился в 1965-м) – тогда это будет самым ценным итогом всей затеи.

А другие святочные чудеса в русской прозе будут непременно, но для этого надо, чтобы хоть кто-нибудь озаботился ими в жизни. И если по прочтении рецензируемой антологии кому-то, как и мне, невыносимо захочется вырваться из мира, где преобладает такой тип рассказа, – это тоже весьма ценное достижение.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU