Оригинал материала
Наболело
На днях (точнее, в ближайшее воскресенье) литературной общественности и гурманам гуманитарности будет представлен новый журнал. Учредил его фонд научных исследований «Прагматика культуры», а называется журнал «Критическая масса». Не могу сказать, чтобы название приводило меня в восторг. Слишком силен в нем исконный, «термоядерный» смысл. Как-то невольно рождается в сознании ряд других названий - «Уран-235» или «Цепная реакция».
«Критическую массу», смекает догадливый читатель, видимо, нужно понимать метафорически. Слово «критическая», таким образом, указывает на сферу филологическую, а не физическую или физиологическую. То есть на критику.
В этом случае «Цепная реакция» вполне могла бы быть, скажем, специальным кинологическим изданием, посвященным сторожевым собакам. Хотя и для литературной критики название вполне подходящее.
И потом, при метафорическом прочтении словосочетания «критическая масса» в сознании рождается образ чего-то аморфного, неоформленного, непроясненного. Этакая «масса критики» - как кусок теста, как творожный ком, как… Впрочем, я не настаиваю. Кому-то, может, и нравится.
Главное, что журнал дает богатую пищу для размышлений и дальнейшего анализа. «Критическая масса» - журнал осмысления интеллектуальной книжной продукции, журнал рефлексий по поводу наболевших проблем, журнал вдумчивых серьезных рецензий, концептуальных откликов.
«Хочется видеть «Критическую массу» местом сборки разных компетенций, местом встречи разных проблемных полей», - пишет в обращении «К читателю» президент фонда «Прагматика культуры» Александр Долгин.
Надо сказать, что и «поля», и «компетенции» действительно впечатляют. Внимательному прочтению подвергаются книги по истории, философии, филологии, музыке, изобразительному искусству. Осип Мандельштам, Фаддей Булгарин, Мишель Фуко, Яков Друскин, а также Александр Бренер, Семен Файбисович, Владимир Сорокин – вот лишь некоторые персонажи, мелькающие на страницах первого номера «Критической массы».
В общем, все по высшему классу, и гуманитарные силы на «проблемные поля» брошены немалые. Любопытно, что первым встречает читателя «поле» эротики и порнографии. Тем самым подчеркивается его (то есть данного поля) особая актуальность.
Значит – наболело. Значит, здесь скрыт болевой нерв современности, коли мобилизованы лучшие интеллектуальные силы. Значит, чувствуется в сегодняшнем дне какая-то эротическая непроясненность, недовыясненность, недосказанность. Значит, существование в условиях, когда «можно это и то – тоже можно», зашло в тупик. Вызревает кризис.
«Границы пристойности изображения раздвинуты настолько, что сам вопрос о том, порнография ли то, что мы видим, или нет, кажется уже неуместным», - пишет в статье «Истина порнографии» Олег Аронсон.
И он прав, потому что под определенным углом зрения сама фраза о «раздвинутых границах пристойности» обретает откровенно непристойный смысл. Но, собственно говоря, в этом и пафос выступления Аронсона. Мы живем во время тотальной порнографии. Порнография везде, поскольку общество потребления по сути своей порнографично. Порнография, считает Аронсон, это торговля желаниями, то есть тем, что по своей природе потреблению не подлежит. Иными словами, показывать жареного гуся голодному человеку – это порнография. Даже хитрее – искусственно возбуждать голод у человека, заранее зная, что насытить его невозможно, – это порнография.
По Аронсону, «природа порнографии не в непристойности или сексе – эти вещи временные и случайные, - а в самом акте манипуляции, когда очередная овеществленная «истина» занимает место неизвестного желания».
Готов аплодировать такому виртуозному решению проблемы. Мне в высшей степени нравится, что «непристойность и секс» - «вещи временные и случайные». Нет ни секса, ни непристойности, а порнография есть. Чудо как хорошо!
Тогда о чем «сыр-бор», собственно говоря? На самом деле не о частном, а о глобальном.
Общество потребления устранило все запреты, уничтожило все табу, «раздвинуло все границы». Все стало можно. Проблема в том, что ничего не хочется. Порнография – последняя попытка возбудить желание, повысить тонус, взбудоражить чувство. И сделать это трудно, когда все покровы сорваны.
Что же тогда? Как бороться с болезнью, зашедшей столь далеко? Вывод напрашивается один. Заново одеть обнаженную натуру, сузить «границы пристойности», возобновить запреты. Новое пуританство оздоровит ситуацию, вернет желание и утраченную возбудимость. При тотальном «нельзя», при полной сокровенности даже ничтожнейшая частичка «можно» дает фантастический результат. Впрочем, все это хрестоматийно.
Но вот ведь парадокс. Неизвестно, что больше способствует чистоте нравов – всеобщий, тотальный запрет, аккумулирующий эротическую энергию, рождающий желание «срывать одежды и покровы», или, напротив, вседозволенность, когда и абсолютная обнаженность становится скучна, когда просто не хочется.
Это как прививка от оспы. Вседозволенность усиливает иммунитет, убивает порнографию, лишает ее жизненных соков, сводит на нет. И для того, чтобы порнографию возродить, нужно ее уничтожить.
30.01.2003 / Николай Александров