Он Шуберта наверчивал

Лев Додин инсценировал роман Василия Гроссмана "Жизнь и судьба" «Жизнь и судьбу» Додин впервые одолел в 1985 году. Репетировал Островского в Хельсинки, забрел в книжный магазин и, взяв с полки Гроссмана, уже не смог оторваться. Ответить на вопрос, почему в начале 1990-х, когда в стране вздохнулось посвободнее, Додин не поставил поразивший его роман, а вместо этого инсценировал «Бесов» Достоевского и «Стройбат» Каледина, может только он сам. Возможно, боялся подобраться к 600-страничной громадине. Возможно, медлил, ища отмычек к этому материалу. Хотя, с другой стороны, чем «Бесы» для сценического освоения легче? Так или иначе, в 2007 году, после трехлетней напряженной работы над спектаклем, после поездок актеров в магаданские лагеря и Освенцим, после премьерного показа в стоящем на зековских костях Норильске в репертуаре санкт-петербургского МДТ появился спектакль Льва Додина «Жизнь и судьба».

Самое удивительное в этом спектакле то, что он идет не восемь часов, как «Братья и сестры», и не 10, как «Бесы». В программке заявлено 3 часа 45 минут, а на премьере уложились за три с половиной часа. Нещадно почиканы многие эпизоды, ликвидирован ряд ненужных Додину персонажей. Все главные сюжетные линии романа Василия Гроссмана прочерчены скорее пунктиром, а не неотрывной линией, как это было в тех же «Бесах». Перед нами не живописное эпическое полотно, а скорее чертеж XX века, выполненный уверенной рукой. В качестве опорных точек в этом чертеже использовано множество населенных пунктов Европы – и Сталинград, и Берлин, и Москва, и оккупированная Украина, и эвакуация, и сталинские лагеря. Огромные человеческие массы, снявшись с мест, против своей воли перемещаются по Европе. И неважно, гонят ли их в печи Освенцима, в пекло войн или на сибирские рудники. Человек – что мячик, который можно пнуть, задав ему любую траекторию.

Именно с игры в мяч, с пролетарского волейбола и начнется спектакль, созданный Львом Додиным и курсом из его мастерской. Художник Алексей Порай-Кошиц протянул по диагонали сцены жесткую волейбольную сетку, присыпанную тополиным пухом. То ли действительно сетка, то ли решетка лагерная. То ли пух, то ли снежные заносы. Сначала кажется, что вся эта решетчатость нужна, чтобы отделить, как полагается, свободных от несвободных. Потом понимаешь: разницы нет. Обитатели сталинских и нацистских лагерей, разнящиеся разве что покроем своих роб, выстраиваются вдоль решетки на утреннюю поверку и одинаково кричат «Я!», услышав, как их назвали вовсе не Иваном, не Абрамом и не Гансом, а, скажем, С-420 или Щ-389. А семья физика Штрума, натянув полосатые советские пижамы, словно репетирует свое скорое переодевание в полосатую лагерную робу.

В качестве лагерной песни Додин использовал "Серенаду" Шуберта. Ту самую, которая «Песнь моя, лети с мольбою тихо в час ночной». Ее поют по-немецки, ее поют по-русски, с нею в финале уходят в печи Освенцима. Из-за Шуберта, настойчивым рефреном звучащего в ушах, кажется, что вместе с романом Гроссмана Додин одновременно инсценировал и нигде не цитируемое в спектакле стихотворение Осипа Мандельштама:

«Жил Александр Герцевич, /

Еврейский музыкант. /

Он Шуберта наверчивал, /

Как чистый бриллиант».

Вслед за Мандельштамом и вместе с Александром Герцевичем Лев Додин уверен: «Нам с музыкой-голубою / Не страшно умереть. / Там хоть вороньей шубою / На вешалке висеть».

Еврей-ядерщик Виктор Павлович Штрум, сын замученной фашистами Анны Семеновны Штрум, от своего страха перед государственными махинами лечится не «музыкой-голубою», а «физикой-голубою». В уста Сергея Курышева, сыгравшего роль Штрума, вложено множество серьезных рассуждений. Не только о ядерной физике, но и о людоедских режимах XX века. Зал слушает серьезно. Почти ни одного смешка на всем протяжении спектакля, исключая пару-тройку моментов, что для Додина совсем не характерно. Вместо юмора, который отличал самые трагичные его спектакли, включая и «Московский хор», и «Короля Лира», и «Братьев и сестер», «Жизнь и судьба» отличается некоторой назидательностью и даже дидактизмом. Отказавшись от некоторых «человеческих» подробностей романа, Додин сохранил нетронутыми яростные споры лагерников о диктаторах-близнецах, о Сталине и Гитлере. Причем во время этих идеологических дебатов мы чаще всего видим не профили спорщиков, а их анфас: к нам, в XXI век, они обращаются, а не друг к другу, вот в чем дело. И Анна Семеновна Штрум, с невероятной силой сыгранная Татьяной Шестаковой, пишет свои письма из еврейского гетто и концлагеря накануне гибели вовсе не сыну, а нам, теперешним. Иногда может показаться, что Додин-гражданин победил в этом спектакле Додина-поэта. Он не хочет заставлять нас ни смеяться, ни плакать. Порой в ущерб художественности он стремится заставить нас думать и понимать. И только в отдельные моменты музыка Шуберта, поднимаясь над всеми идеологиями, хватает тебя за горло. Так случится и в финале, когда еврейский духовой оркестр, раздевшись донага по приказу лагерных капо, шагает в печи Освенцима, не переставая, как чистый бриллиант, наверчивать Шуберта. Там хоть вороньей шубою…

26.03.2007 / ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ / САНКТ-ПЕТЕРБУРГ - МОСКВА Материал опубликован в "Газете" №54 от 27.03.2007г.