Анекдот

Россия – мать анекдотов. Мы создали государство-анекдот. Когда позолоченный пафос сходит, как это случилось сейчас, остается один анекдот. Анекдот – русский жанр, поскольку этимологически это – неизданные произведения. Непечатность русского анекдота идет от его изначального неприличия, которое, в свою очередь, отражает изначальное неприличие русской жизни. В России все неприлично. Неприлично рождение. Неприлична смерть. Неприлична власть. Неприличен народ.

Сделать что-нибудь неприличное – высшее приличие. Все остальное в системе русского мира не считается и даже не учитывается. Гоголь стоит на анекдоте и не развенчивает его. То же самое у Платонова – анекдотические трагедии. Другие, пафосные, интеллигентские писатели, может быть, и нужны, но они не свои. Свой – неприличен. Даже если он убьет внутри анекдота, он будет прощен. Чаадаев негодовал по поводу того, что анекдот Гоголя нравится, а его горькие мысли – нет. Гоголь – не сумасшедший, а он объявлен умалишенным.

Русский анекдот группируется вокруг знакомых фигур и типажей по принципу экономии материала, но о ком бы, о чем бы он ни был, это – анекдот о несостоявшемся существовании, то есть, в сущности, о каждом из нас. Мы живем внутри анекдота. Ползаем по его внутренней скользкой поверхности. Вот почему, очевидно, в России все неанекдотическое темнеет и стирается, а анекдот, даже самый старинный и не очень ясный, остается жить.

Русская история состоит из анекдотов больше, чем из летописей. Чтобы быть адекватным России, нужно превратиться в чрезвычайную и полномочную эманацию анекдота и поступать соответственно.

Русский смех – поощрение нарушения. Все герои анекдота поступают не по правилам, но потому и смешно, отчего вызывают двойное чувство: отторжения и признания. Они высмеиваются, тем самым отчуждаются, но, по сути, на них ложится тень нашего понимания. Через анекдот происходит одомашнивание русского мира.

Русский ценится по анекдоту. Правильно рассказал – значит свой. Чужой не умеет рассказывать анекдоты. Чужой обязательно проколется. Через осознание анекдота рождается взаимопонимание. Доверие. Близость. Влюбленные рассказывают анекдоты. Анекдот рассказан – выслушан – на человека нельзя обижаться. Это грех. Он прошел в свои. Ему, девушка, надо «дать». Каждое наше действие содержит в себе зародыш анекдота. Как и бездействие. Провалиться за пределы анекдота – значит выйти за рамки русского мира.

Власть преследовала анекдот как попытку разгерметизировать современный ей миф. Анекдот развенчивает. Он – дело. Но он развенчивает и того, кто рассказывает анекдот. Потому что анекдот примиряет с действительностью. Анекдот ободряет. Он откладывает решение вопроса на неопределенное время. Анекдот – это русская церковь. Это конфессия. Русские рассказывают друг другу анекдоты, чтобы поразмяться в смехе, прежде всего, над собой, но есть предел, за который анекдот не выходит: француз, американец, немец в анекдоте всегда хуже русского. Ясное дело: они в анекдоте неанекдотичны. Они ищут линию поведения. Русский – без линии.

Анекдот – единственная форма русского самопознания. Род терапии. Больше того, род выживания. С другой стороны, это род отчаяния. Любимые герои анекдота – бестолковые люди. Это русская черта. Мы – скопище бестолковых людей. Бестолковщина – не раздражает, а смешит. Не подумали, не сообразили, не предусмотрели – налетели, нарвались на реальность. Опростоволосились, опозорились. И смех и грех. Мы коллективно бестолковы. Соборно – без головы. Взялись за что-нибудь – не получилось.

Вот – анекдот. И почему мы так легко смеемся над собой? Но это – не просто. Мы не любим, когда нам не прощают бестолковщины. Мы бестолковы в положительном смысле, в смысле презрения к поверхности жизни. Наша бестолковщина приравнена к ценности. Это русская ценность – бестолковщина.

Анекдочивание каждого акта жизни есть форма ее проживания. Без анекдота русское существование было бы невозможно. Что же тогда заложено в голову русского, если он все видит через призму анекдота?

Это и есть главный вопрос. Русский язык подыгрывает анекдоту. В русском синтаксисе спрятан эмбрион анекдота. На нарастающую проблему, прежде всего, хочется отозваться анекдотически. Это искажение восприятия реальности, особый способ увидеть мир. Анекдотический вирус. Избыточное воображение и недостаточная рефлексия. Из мира выхватывается и развивается до предела его несуразность.

Чукча – гиперболизация русской бестолковщины, гипербестолковщина, которая, с позиции русской бестолковщины, кажется тотальной бестолковщиной, а русские выходят умеренно разумными существами. Мы смеемся над чукчами, беспомощно стремясь сократить беспредел нашей бестолковщины. То же самое, вроде бы, обэриуты. Они довели до предела принцип интеллигентной бестолковщины. Культуру обокрали. И они крикнули страшным криком. Но анекдот не кричит. Он даже не разговаривает. Он просто мычит и смеется, пережевывая культуру.