Отец и сын: Записки иностранки

«Записки иностранки», отрывок из которых предлагается читателям «ОГ», были начаты как дневник, изо дня в день фиксирующий впечатления о стране, где, насколько я знаю, из соотечественников никто никогда не бывал. Россиянам о ней известно по роману Грэма Грина «Комедианты». А еще была песенка: «На острове Гаити жил негр Тити-Митти»...

То были девяностые годы. Мы, наша семья, успели прожить к тому времени почти десять лет в Швейцарии, вернуться в Россию, воодушевленные перестройкой, покувыркаться в той ситуации, кое-что даже успеть, но вдруг, как бы еще и неосознанно, снова сняться решили, можно сказать, для самих себя неожиданно. Наши друзья были в шоке.

Квартира в Москве, только что отремонтированная, дача в Переделкине, окружение, замены которому, мы и тогда понимали и подтверждаем сейчас, нет и не будет, но ощущение несовместимости все разрасталось, и никакие разумные доводы этого уже одолеть не могли.

Мы уезжали из обжитого, родственного, теплого, никуда в сущности. Но с надеждой еще, что можно вернуться. Так паковали «имущество», чтобы самим же, спустя время, распаковать. Но годы идут, наша дочка теперь в Нью-Йорке, мы в штате Колорадо, все ждем? Или, может быть, уже нет?

Есть такие движения, которые сам в себе не угадываешь: ты ведомый. Бросив без сожаления много чего, я увезла из России фамильные фотографии и папины записные книжки.

Кстати, в багаже оказались и дедовы очки с продолговатыми стеклышками, в которых он здесь, на фотографии. Я их нашла, когда папа умер, у него в тумбочке, увязанными в носовой платок.

Возможно, это в тексте дало толчок к теме не только Кожевникова, но и Кожевниковых. И она стала главной. Семья, род, история, корни, Россия.

«Записки» в прошлом году одно из издательств согласилось опубликовать. И когда дело дошло до предоставления рукописи в окончательном варианте, я запаниковала. Вдруг поняла, что мой отец, Вадим Кожевников, мне самой остается неясен. Любить - люблю. Любила всегда. Но эту фигуру, для времени характерную, сжать только в дочерних объятиях - неправильно. Он, о котором я не перестаю думать, если не торопиться, отнестись к самой себе требовательнее, поможет понять не только свое время, но и мое. Я нуждаюсь в его подсказке, поддержке даже теперь, когда его нет.

От редакции «Общей газеты» я услышала высказанное деликатно предложение представить Вадима Кожевникова читателям поконкретней: люди, мол, забывают. Что ж, он был главным редактором журнала «Знамя» с 1949 года и до смерти в 1984-м. Трифонов, Вознесенский, Пастернак, на которого уже начались гонения, были авторами «Знамени» того периода. Цикл стихов Пастернака из «Доктора Живаго» впервые появился в издании, возглавляемом отцом.

О наградах и званиях - увольте. Человек трезвый, он к ним относился так, как они того и заслуживали: линия обороны, чтобы не смяли, не сожрали запросто так.

Как бы и лестно узнать, что президент России Владимир Путин еще в детском возрасте вдохновился «Щитом и Мечом». Этот папин роман сделался так знаменит, что даже имени автора упоминать вроде не стоит. А как сейчас мне видится, для самого Кожевникова это было своего рода щитом. Удивительно, но и при всех регалиях он себя не ощущал в безопасности. О принадлежности к меньшевистской партии деда я узнала не от него. Догадки были, но, выходит, и мне, дочери, полагаю любимой, не доверял. Что же надо было содеять с тем мальчиком в детском платьице, с доверчивыми глазами, чья фотография сейчас у меня в изголовье кровати?

Мне так его жалко, я так сильно теперь именно тебя люблю. Ты, верно, думал, что спасение в скрытности. Тебя так обучили. И кланяюсь. Меня ты не запугал. Поберег, в надежде, пусть смутной, что, может быть, мне предстоит жить в другое время.

«Записки иностранки», отрывок из которых предлагается читателям «ОГ», были начаты как дневник, изо дня в день фиксирующий впечатления о стране, где, насколько я знаю, из соотечественников никто никогда не бывал. Россиянам о ней известно по роману Грэма Грина «Комедианты». А еще была песенка: «На острове Гаити жил негр Тити-Митти»... То были девяностые годы. Мы, наша семья, успели прожить к тому времени почти десять лет в Швейцарии, вернуться в Россию, воодушевленные перестройкой, покувыркаться в той ситуации, кое-что даже успеть, но вдруг, как бы еще и неосознанно, снова сняться решили, можно сказать, для самих себя неожиданно. Наши друзья были в шоке. Квартира в Москве, только что отремонтированная, дача в Переделкине, окружение, замены которому, мы и тогда понимали и подтверждаем сейчас, нет и не будет, но ощущение несовместимости все разрасталось, и никакие разумные доводы этого уже одолеть не могли. Мы уезжали из обжитого, родственного, теплого, никуда в сущности. Но с надеждой еще, что можно вернуться. Так паковали «имущество», чтобы самим же, спустя время, распаковать. Но годы идут, наша дочка теперь в Нью-Йорке, мы в штате Колорадо, все ждем? Или, может быть, уже нет? Есть такие движения, которые сам в себе не угадываешь: ты ведомый. Бросив без сожаления много чего, я увезла из России фамильные фотографии и папины записные книжки. Кстати, в багаже оказались и дедовы очки с продолговатыми стеклышками, в которых он здесь, на фотографии. Я их нашла, когда папа умер, у него в тумбочке, увязанными в носовой платок. Возможно, это в тексте дало толчок к теме не только Кожевникова, но и Кожевниковых. И она стала главной. Семья, род, история, корни, Россия. «Записки» в прошлом году одно из издательств согласилось опубликовать. И когда дело дошло до предоставления рукописи в окончательном варианте, я запаниковала. Вдруг поняла, что мой отец, Вадим Кожевников, мне самой остается неясен. Любить - люблю. Любила всегда. Но эту фигуру, для времени характерную, сжать только в дочерних объятиях - неправильно. Он, о котором я не перестаю думать, если не торопиться, отнестись к самой себе требовательнее, поможет понять не только свое время, но и мое. Я нуждаюсь в его подсказке, поддержке даже теперь, когда его нет. От редакции «Общей газеты» я услышала высказанное деликатно предложение представить Вадима Кожевникова читателям поконкретней: люди, мол, забывают. Что ж, он был главным редактором журнала «Знамя» с 1949 года и до смерти в 1984-м. Трифонов, Вознесенский, Пастернак, на которого уже начались гонения, были авторами «Знамени» того периода. Цикл стихов Пастернака из «Доктора Живаго» впервые появился в издании, возглавляемом отцом. О наградах и званиях - увольте. Человек трезвый, он к ним относился так, как они того и заслуживали: линия обороны, чтобы не смяли, не сожрали запросто так. Как бы и лестно узнать, что президент России Владимир Путин еще в детском возрасте вдохновился «Щитом и Мечом». Этот папин роман сделался так знаменит, что даже имени автора упоминать вроде не стоит. А как сейчас мне видится, для самого Кожевникова это было своего рода щитом. Удивительно, но и при всех регалиях он себя не ощущал в безопасности. О принадлежности к меньшевистской партии деда я узнала не от него. Догадки были, но, выходит, и мне, дочери, полагаю любимой, не доверял. Что же надо было содеять с тем мальчиком в детском платьице, с доверчивыми глазами, чья фотография сейчас у меня в изголовье кровати? Мне так его жалко, я так сильно теперь именно тебя люблю. Ты, верно, думал, что спасение в скрытности. Тебя так обучили. И кланяюсь. Меня ты не запугал. Поберег, в надежде, пусть смутной, что, может быть, мне предстоит жить в другое время. НАШЕ знакомство состоялось, когда мне исполнилось четыре года, а дед после смерти бабушки Надежды, умершей за год до моего рождения, успел жениться, прожить в новом браке столько, чтобы жена новая Зоя, не помню отчества, на его площади прописалась, прописала и взрослого сына, дед же оказался ни при чем. По сути бездомного, доставили в Переделкино, и все пожитки его составляли книги. Не библиотека - куда там! - разрозненные, кое-как сброшюрованные издания, перевязанные веревками по стопкам. Вот именно их, спустя годы, таможенники в Шереметьеве мне будут, как контрабанду, швырять. Плеханова, серийные, копеечной стоимости, выпуски из «Библиотечки марксиста». Дед их в Москву из сибирской ссылки привез. И вот разложил в комнатенке на даче, вроде как очень довольный. Довольный всем и всегда - такая черта была в нем ключевой и запомнилась всего отчетливее. Никогда ни на что он не гневался, голоса не повышал, принял как данность и осуждение сына, не простившего измены памяти своей матери: инициатива в переселении деда к нам принадлежала моей маме. Я долго считала, что именно этот конфликт лег в основу их с папой размолвки. Не ссорились, но практически не разговаривали. Причем, если папа когда и вскипал, дед стойко хранил невозмутимость. Дожил до девяноста одного, ослепнув, но «Полтаву» чесал наизусть. И не только «Полтаву». Общение с ним могло дать куда больше, чем я взять пожелала. А никто ведь меня не вынуждал принимать чью-либо сторону в его разногласии с папой. Между тем, не задумываясь, да и не способная в те годы к подобным раздумьям, я признала папину правоту во всем - на том основании, что люблю его больше. Дед и этот разрыв принял к сведению, не выказав никакого огорчения. Натыкаясь на меня в коридоре, удивлялся: Надя? Как выросла... Все та же улыбка, в неизменной приветливости граничащая с полной бесчувственностью. С революционным прошлым, тюрьмой, ссылкой нрав деда как-то не стыковался. По моим представлениям, он не стал бы бороться ни за что. Или я ошибалась? ОН БЫЛ классический идеалист, что по-житейски выражалось в упрямстве, маскируемом как бы рассеянностью, отвлеченностью. Потребности свои личные свел до такого мизера, что, как разъясняла мама, позорил нашу семью и прежде всего своего сына. Действительно, срывы, хоть и редко, случались, и папа ну чуть ли не со слезами умолял: «Смени костюм, вот тебе мой, а этот - в помойку!» В ответ, по контрасту, сдержанно, мирно: «Да ты, Дима, не нервничай...» Уж не издевался ли? Нащупав: чем сына уязвить, доставал тут его планомерно, методично? «Что люди скажут?!» - по маминой формулировке. И - что ли, в отместку? - с проворством, при его возрасте удивительном, успевал-таки припрятать протертые до дыр штаны. Старческое слабоумие проявлялось у него исключительно вот на этом участке. Читал по-немецки и по-французски, а по-английски со словарем. Позорить же нашу семью он мог только в двух случаях: когда вывозили его за пенсией, которую он сразу же клал на сберкнижку, и в кремлевскую поликлинику, для профилактики, где он обслуживался как член семьи. Эти выходы в свет, от силы раз в месяц, сопровождались, а точнее сказать, предварялись буйными сценами. Сын за отцом гонялся, чтобы под душ его затащить, а уж мама и Варя с чистым бельем подстерегали. Вот-вот уж настигли, и вдруг уворачивался с бесовской улыбкой: у себя запрется, и что тогда - дверь вышибать? МОЖНО сказать, родители с обеих сторон представлены были родственниками, друг друга достойными. По маминой линии - откровенной дурехой бабусей, охорашивающейся постоянно, кокетливой, как институтка, а по папиной - дедом, сбрендившим в сторону прямо противоположную. Между тем одетый, как оборванец, дед лицом оставался не только благообразен, но утончен, аристократичен. Высоколобый, светлокожий, в очках с овальными стеклышками, тогда устаревшими, но после, спустя эдак лет семьдесят, снова вошедшими в моду. Усы, бородка, как ни странно, холеная. Когда насильно его таки впихивали в папин костюм, каким еще молодцом смотрелся! Сидя рядом с шофером в казенной «Волге» был ну просто неотразим. Но помимо причуд у деда имелся и крупный, и уже непростительный недостаток: откровенное ничегонеделание, неучастие ни в чем. На пенсию вышел, ни дня не промедлив. Врач-дерматолог, с опытом ссыльносибирским, где сифилитики толпами к нему стояли и он их вылечивал - верю! Есть доказательства. В малолетстве у меня же самой случилась экзема. Сквозь забинтованные запястья желто, зловонно сочился гной. К каким только знаменитостям не таскали! Но очередное светило, вторя прочим, заключало: все это на нервной почве. Каково это было слышать, оскорбления такие! В благополучии, холе «нервная почва» - откуда?! Но язвы все больше воспалялись, воображаю, как ужасалась моему будущему мама, суеверно, как ей было свойственно, казнясь: за что! От отчаяния, наверно, обратились к деду. Он тогда уже в нелюдимость погрузился с головой. Целыми днями что-то читал, затворившись. Даже к столу общему не выходил. Домработница взывала: Михаил Петрович, откройте, обед несу! Дед, вроде как не дослышивая, переспрашивал: что-что? И отодвинуть задвижку-шпингалет не торопился. Из кельи его несло затхлостью. Пяти-шестилетней удавалось еще на диване сбоку примащиваться, где он среди книг возлежал, но их становилось все больше, неприятный запах усиливался, да и надобность в моих посещениях постепенно отпала. Хотя от напасти экземной именно он меня избавил. Процесс излечения стерся, а результат налицо: болячки те детские никогда больше не возобновлялись. Но признательность деду тоже растворилась, удержался, напротив, укор: действительно - эгоист. Знания, способности, как скупой рыцарь, запрятал, отгородившись от всех. К ТАКИМ выводам я, правда, пришла, не без подсказки мамы. Ответственность за наше воспитание в ней не умолкала никогда. Любая мелочь в ее изложении получала нравоучительную окраску. Округлив небольшие, с жемчужным блеском глаза, понизив голос для большей выразительности, она выговаривала: самое страшное, Надя, безразличие, ко всему, ко всем. Дед в такую готовую схему укладывался. В последний раз мне пришлось с ним соприкоснуться, когда неуспехи мои в математике достигли черты уже роковой: пересдача грозила, чуть ли не второгодничество. Тут и припомнилось, что в Харьковском университете дед первых два курса на математическом факультете проучился, откуда был вычищен за неблагонадежность. Восстановиться после позволили только на медицинском. Тогда уже, значит, к точным наукам допускались проверенные. ВОТ ВЕДЬ какая темная штука - генетика. Дед, пусть и в начале века, алгебре, геометрии ну и чему-то еще, мне не ведомому, обучаясь, получил внучку, которая и в арифметике ни в зуб ногой. Меня это нисколько не обескураживало, справившись кое-как с временной трудностью, твердо знала, что тут же, получив свою тройку, выкину ненужный мне мусор из головы. Чуть только потерпеть. Дед объяснения начинал терпеливо, приветливо, но с фразы, о способностях к педагогике не свидетельствующей: ну это ж так просто... Не претендуя на сообразительность в данной области, я, вместе с тем, уязвленная, закипала, утрачивая уже начисто желание что-либо воспринимать. Дед глядел с удивлением. По темпераменту мы тоже полярно разнились. Ждал. Прищур сквозь очки, снисходительная улыбка, что уже буйство вызывало. Тетрадки, учебники летели со стола. И опять никакой реакции. Только взгляд уплывал в окно: там черемуха зацветала. О чем-то он думал, что к занятиям нашим никакого отношения не имело. Но об этом я уже не узнаю никогда. А на четырнадцатилетие вдруг от него получила подарок: иллюстрированное, юбилейное издание «Нивы» под названием «Девятнадцатый век». Вручено оно было с торжественностью, деду несвойственной, да и не оправданной внешними данными лишенной обложки, обтрепавшейся книги. Как и бывает, потом оценилось. «Девятнадцатый век» обрел достойный коленкоровый переплет и в путешествия пустился, повсюду, куда нашу семью не заносило. Удача: вывезти удалось. Он и теперь здесь, в США. Реликвия. Знал бы дед. Знал бы хоть кто, что нас ждет, что там может случиться, в будущем. Дед был еще жив, когда пьеса Сартра «Альтонские затворники» всколыхнула если не совпадением, то сходством. Тогда уже, пусть неосознанно, ключи подыскивались к загадке его отшельничества. Но отсутствовало еще очень существенное: тот сердечный толчок, зовущий дознаться правды. Мне было известно, что папа с родителями из сибирской глубинки в столицу прибыл девятнадцатилетним. Припозднились, и сильно, к дележке пирога. Друзья их, Рыков, Бубнов, Куйбышев, утвердились уже в кремлевских апартаментах, а новоявленным провинциалам досталась комната в коммуналке. Но в гости их звали, в те самые «Белые коридоры», описанные Ходасевичем, где наличествовал и царский сервиз с золоченым двухглавым орлом на белом фоне, что вожди поделили по-братски: кому-то кофейные чашечки, а кому-то бульонные, и блюда, салатницы по семьям разбрелись, в кремлевском теперь общежитии соседствующим. И вот там, в присутствии юноши Вадима, произошел инцидент, о котором я не раз в папином изложении слышала. Поначалу все мило, чинно, хозяева угощают, гости благодарят. И вдруг моя бабушка, в честь которой меня и назвали, чашку хрупкую вверх дном опрокидывает, зрит клеймо с орлом, и в гневе, из-за стола вскакивая, выдает в таком роде: мы за это кровь проливали, чтобы вы потом... Решительно: уходим, Вадим, ноги моей больше... Ну, в общем, сюжет повестей Юрия Трифонова. Папа, рассказывая, каждый раз умилялся. Но иной раз с комментариями, осторожно, вступала мама. Мол, понятно, конечно, но все же невежливо. И, слышишь, Надя, скандалов все-таки следует избегать, хотя, разумеется, - мельком на папу взгляд - Надежда Георгиевна имела право. Сама мама не имела. Ну никакого. Из ее родни в революции никто не участвовал. Отца, поляка, варшавянина, студента юридического факультета, в Первую мировую войну мобилизовали, он на фронте до маминого рождения погиб. Но, как можно догадаться, не на стороне красных. Впрочем, и скандалистке бабке следовало бы не вопить Кассандрой, а оглядеться повнимательнее. Папа об этом не рассказывал, но, судя по датам, переезду Кожевниковых в Москву предшествовал массовый отстрел меньшевиков в Сибири. А именно в этой партии состоял Михаил Петрович, мой дед. ЗЕМЛЯ загорелась под ногами, вот и снялись, ринулись куда подальше. Москва, верно, увиделась как другая часть света: там и намеревались затеряться? Защиту найти у друзей, вышедших к той поре в большие начальники? Но промашка: никто никого уже защитить не мог. Бабке Надежде это бы углядеть, нечто поважнее сервизов: страх, достигший уже и Кремля. Вижу сцену, тоже вычлененную из папиного устного творчества: начало тридцатых, Вахтанговский театр, в ложе, рядом с юным рабфаковцем Вадимом, Рыков, старый семейный друг. Достает из портфеля бутерброды, угощает, знает, видит, что парень голоден. На сцене, ну может быть, «Турандот». Но главный, кровавый спектакль уже готов к запуску: шахтинский процесс, потом Промпартии, и Рыков, Бухарин после будут задействованы. Наталка, дочь Рыкова, папина сверстница, подружка, вот-вот пустится по кругам ГУЛАГа. «Ешь, ешь, Вадим», - возможно, последнее, что он слышит от человека, чье имя долгие годы нельзя будет упоминать. Никогда, ни при каких обстоятельствах папой не разъяснялось, как удалось их семье уцелеть, притом что дед, уже обреченный как меньшевик, был к тому же среди организаторов побега Сталина из Туруханского края. Есть исторический снимок: дед, правда, маячит в задних рядах, а на переднем смуглый усач в белой бекеше. И бабка тоже, вполне впору деду: оказавшись в одной камере с Инессой Арманд, сфотографировалась с ней вместе на память. В определенные годы подобные раритеты смысл получали конкретный: спасайся кто может, и поскорей. Но, конечно, они догадались, как им повезло, что не успели в столице высунуться. Коммуналка куда как надежней, чем Кремль, Гнездниковский, Дом на набережной по улице Серафимовича. Тихо-тихо, молчком, неприметно. Даже бабка, при своей бешености, затаилась. В пятьдесят с гаком лет поступила на курсы, с дипломом диет-сестры в профсоюзный дом отдыха устроилась. Дед при ней: венеролог кстати пришелся. Но главное, чтобы забыли, чтобы сыну не помешать. В ТАКОЙ вот подсветке бурная папина деятельность, взлеты карьерные иначе уж видятся, не так ли? Хотя он мне и внушал, что победивший в стране пролетариат ему изначально родственен, братственен - я сомневаюсь. Полагаю, что пришлось ему в этом себя самого убеждать. И не без принуждения, извне напирающего, довлеющего. За его мускулистой, широкой спиной, родители притаились. Вот с каким грузом он жил, не признаваясь никому. Храню фотографию: в пальто кожаном, стянутом в талии, очень уверенный, очень гордый, без тени улыбки, как, видимо, диктовалось модой, - вот он, молодой герой. В те же самые годы, загнавшие в угол родителей, их сын старт взял и пошел, и пошел, все выше и выше. А уже после сорока роман написал «Заре навстречу», ошибочно отнесенный к реалистическому жанру, на самом же деле романтическую сказку про то, каких бы хотелось ему иметь родителей и какую страну. В обоих случаях то, что он вообразил, с реальностью слабо соотносилось. В «Заре навстречу» (название, кстати, учитывая, что случилось потом, не лишено саркастичности) среди персонажей есть некий Савич, меньшевик, отношение к которому автора, я бы сказал, пристрастно враждебное. И манеры его, усмешки, любезность, маскирующая эгоцентризм, расплывчатость и в характере, и в суждениях, чуждая кругу ссыльных революционеров, куда он по случайности затесался, - все это в романе воссоздается так живо, ярко, что, видимо, человек такой был, жил. И как-то меня осенило: он-то мой дед и есть! Он, а не Сапожков - то бишь Кожевников - который тоже, быть может, существовал, но только не в качестве отца будущего писателя. Про Михаила Петровича одна только фраза безусловно справедлива, с которой биографический роман и начат: «Что бы ни случилось, отец всегда держал себя с Тимой вежливо». Что же касается остального, заботливости трогательной, тайного жара души, обнаруживаемого с обаятельной неумелостью в отношениях и с женой, и с сыном, скромного героизма, свойственного по утвержденному мифу «старым большевикам», - вот это, как мне представляется, автором было взято из собственных душевных ресурсов. Да и в образе матери, в романе названной Варей, я нашу маму узнаю, именно ей присущую женственность, лукавство, чарующе обволакивающие то стержневое, что без надобности ею не демонстрировалось. Один только эпизод, подтверждающий, что бабка моя, Надежда Георгиевна, была другая. Вадим, военный корреспондент, возвращается с фронта и мчится, преданный сын, к родителям, вернувшимся уже из эвакуации (проведенной в Казани, среди писательской родни, куда, как известно, Марину Цветаеву не подпустили) и - неловкость: матушка от объятий отстраняется, обнаружив у сына завшивость, и на ночь укладывает его в коридорчике, на сундуке. Знаю от мамы: папа явился к ней в ту же ночь, в ту пору любовником, причем без выказываемого намерения жениться. И, видимо, то, как она его встретила, по контрасту с материнской «любовью», в нем, баловне-холостяке, что-то сместило. Но несмотря ни на что, до последнего часа, пока Надежда Георгиевна была жива, половину зарплаты, пайков, сын ей приносил. В «Заре навстречу» - куда уж тогдашним критикам угадать! - тема семьи, любви, в детстве столь важной и недополученной, и стала в романе главенствующей, получив компенсацию творческую. Из боли, из грусти, из о т н я т о г о прорастает этот мажор. Думаю, что когда папа в начале пятидесятых «Заре навстречу» писал, он был полноценно и, возможно, в последний уж раз, по-писательски счастлив. А ДЕД что же? Он ведь «Заре навстречу» читал. Он не умилялся и потому, что такие порывы с возрастом вообще иссякают, и потому, вероятно, что в докторе Сапожкове себя не признал. Сын-писатель подменил как бы себе родителей, и дед, если бы был на такое способен, скорее мог бы обидеться. Что было, как было на самом деле, он-то уж знал. И что в «старые большевики» его записали - восторг вряд ли вызвало. Полагаю, что эта и д е я им была выкорчевана из сознания задолго до переезда семьи в Москву. Недаром ведь уклонился от регистрации, положенной членам партии: меньшевиком объявляться, конечно же, было самоубийственным, но и в коммунисты не заступил, что в столице, на новом месте, да при друзьях-вождях легко бы сошло с рук. Он же, убыв, никуда никогда так и не прибыл. Умно. Но до того в нем, видимо, многое накопилось, из-за чего он сговариваться с победителями не пожелал. В Сибирь Октябрьская революция вступила позднее. И если мальчиком Димой-Тимой кровавая каша воспринималась буднично, то на глазах у таких, как его родители, перевернулся мир. Собственно говоря, еще раз. Потому как в судьбе студента Михаила Кожевникова ни тюрьма, ни ссылка как натурой, так и взглядами нисколько не предполагались. В молодежных брожениях он активного участия не принимал. Знаю доподлинно, со слов папы: дед первый раз в одиночку попал, не пожелав выдать тех, кто оставил у него материал для взрывчатки, вату и нитроглицерин, всего-то на ночь, но кто-то донес, и нагрянули с обыском. Не политика, а понятия, кодекс чести были причиной его мужественного молчания. Обыкновенный российский интеллигент, из тех, чья порода после Октябрьской изничтожилась и никогда больше не возродилась. В условиях советской действительности, основанной изначально на компромиссе, такой человеческий тип был исключен. Карьера, льготы, «тридцать сребреников» такими, как дед, инстинктивно, на подсознательном уровне, отторгались. Ни переубедить, ни заставить - только убить. Но дед умудрился дожить до девяноста. Окаменев, зацепенев, залегши на дно, в тине болотной. И, полагаю, он отчет себе отдавал, что ни сын и ни внуки от него ничего не унаследуют. Воля должна быть железная, чтобы жить, с готовностью исчезнуть бесследно, навсегда похороненным остаться в самом себе. Советская власть его закопала живьем. И папе в сущности ничего другого не оставалось, как выдумать себе родителей. Те, от кого он произошел, погибли в революционном чаду среди побежденных. И потому, что он от них оторвался, на свет появилась я.

НАШЕ знакомство состоялось, когда мне исполнилось четыре года, а дед после смерти бабушки Надежды, умершей за год до моего рождения, успел жениться, прожить в новом браке столько, чтобы жена новая Зоя, не помню отчества, на его площади прописалась, прописала и взрослого сына, дед же оказался ни при чем.

По сути бездомного, доставили в Переделкино, и все пожитки его составляли книги. Не библиотека - куда там! - разрозненные, кое-как сброшюрованные издания, перевязанные веревками по стопкам. Вот именно их, спустя годы, таможенники в Шереметьеве мне будут, как контрабанду, швырять. Плеханова, серийные, копеечной стоимости, выпуски из «Библиотечки марксиста». Дед их в Москву из сибирской ссылки привез. И вот разложил в комнатенке на даче, вроде как очень довольный.

Довольный всем и всегда - такая черта была в нем ключевой и запомнилась всего отчетливее. Никогда ни на что он не гневался, голоса не повышал, принял как данность и осуждение сына, не простившего измены памяти своей матери: инициатива в переселении деда к нам принадлежала моей маме.

Я долго считала, что именно этот конфликт лег в основу их с папой размолвки. Не ссорились, но практически не разговаривали. Причем, если папа когда и вскипал, дед стойко хранил невозмутимость. Дожил до девяноста одного, ослепнув, но «Полтаву» чесал наизусть. И не только «Полтаву».

Общение с ним могло дать куда больше, чем я взять пожелала. А никто ведь меня не вынуждал принимать чью-либо сторону в его разногласии с папой. Между тем, не задумываясь, да и не способная в те годы к подобным раздумьям, я признала папину правоту во всем - на том основании, что люблю его больше.

Дед и этот разрыв принял к сведению, не выказав никакого огорчения. Натыкаясь на меня в коридоре, удивлялся: Надя? Как выросла... Все та же улыбка, в неизменной приветливости граничащая с полной бесчувственностью. С революционным прошлым, тюрьмой, ссылкой нрав деда как-то не стыковался. По моим представлениям, он не стал бы бороться ни за что. Или я ошибалась?

ОН БЫЛ классический идеалист, что по-житейски выражалось в упрямстве, маскируемом как бы рассеянностью, отвлеченностью. Потребности свои личные свел до такого мизера, что, как разъясняла мама, позорил нашу семью и прежде всего своего сына. Действительно, срывы, хоть и редко, случались, и папа ну чуть ли не со слезами умолял: «Смени костюм, вот тебе мой, а этот - в помойку!» В ответ, по контрасту, сдержанно, мирно: «Да ты, Дима, не нервничай...» Уж не издевался ли? Нащупав: чем сына уязвить, доставал тут его планомерно, методично? «Что люди скажут?!» - по маминой формулировке. И - что ли, в отместку? - с проворством, при его возрасте удивительном, успевал-таки припрятать протертые до дыр штаны. Старческое слабоумие проявлялось у него исключительно вот на этом участке. Читал по-немецки и по-французски, а по-английски со словарем.

Позорить же нашу семью он мог только в двух случаях: когда вывозили его за пенсией, которую он сразу же клал на сберкнижку, и в кремлевскую поликлинику, для профилактики, где он обслуживался как член семьи.

Эти выходы в свет, от силы раз в месяц, сопровождались, а точнее сказать, предварялись буйными сценами. Сын за отцом гонялся, чтобы под душ его затащить, а уж мама и Варя с чистым бельем подстерегали. Вот-вот уж настигли, и вдруг уворачивался с бесовской улыбкой: у себя запрется, и что тогда - дверь вышибать?

МОЖНО сказать, родители с обеих сторон представлены были родственниками, друг друга достойными. По маминой линии - откровенной дурехой бабусей, охорашивающейся постоянно, кокетливой, как институтка, а по папиной - дедом, сбрендившим в сторону прямо противоположную.

Между тем одетый, как оборванец, дед лицом оставался не только благообразен, но утончен, аристократичен. Высоколобый, светлокожий, в очках с овальными стеклышками, тогда устаревшими, но после, спустя эдак лет семьдесят, снова вошедшими в моду. Усы, бородка, как ни странно, холеная. Когда насильно его таки впихивали в папин костюм, каким еще молодцом смотрелся! Сидя рядом с шофером в казенной «Волге» был ну просто неотразим.

Но помимо причуд у деда имелся и крупный, и уже непростительный недостаток: откровенное ничегонеделание, неучастие ни в чем.

На пенсию вышел, ни дня не промедлив. Врач-дерматолог, с опытом ссыльносибирским, где сифилитики толпами к нему стояли и он их вылечивал - верю! Есть доказательства. В малолетстве у меня же самой случилась экзема. Сквозь забинтованные запястья желто, зловонно сочился гной. К каким только знаменитостям не таскали! Но очередное светило, вторя прочим, заключало: все это на нервной почве.

Каково это было слышать, оскорбления такие! В благополучии, холе «нервная почва» - откуда?! Но язвы все больше воспалялись, воображаю, как ужасалась моему будущему мама, суеверно, как ей было свойственно, казнясь: за что!

От отчаяния, наверно, обратились к деду. Он тогда уже в нелюдимость погрузился с головой. Целыми днями что-то читал, затворившись. Даже к столу общему не выходил. Домработница взывала: Михаил Петрович, откройте, обед несу! Дед, вроде как не дослышивая, переспрашивал: что-что? И отодвинуть задвижку-шпингалет не торопился.

Из кельи его несло затхлостью. Пяти-шестилетней удавалось еще на диване сбоку примащиваться, где он среди книг возлежал, но их становилось все больше, неприятный запах усиливался, да и надобность в моих посещениях постепенно отпала.

Хотя от напасти экземной именно он меня избавил. Процесс излечения стерся, а результат налицо: болячки те детские никогда больше не возобновлялись. Но признательность деду тоже растворилась, удержался, напротив, укор: действительно - эгоист. Знания, способности, как скупой рыцарь, запрятал, отгородившись от всех.

К ТАКИМ выводам я, правда, пришла, не без подсказки мамы. Ответственность за наше воспитание в ней не умолкала никогда. Любая мелочь в ее изложении получала нравоучительную окраску. Округлив небольшие, с жемчужным блеском глаза, понизив голос для большей выразительности, она выговаривала: самое страшное, Надя, безразличие, ко всему, ко всем.

Дед в такую готовую схему укладывался. В последний раз мне пришлось с ним соприкоснуться, когда неуспехи мои в математике достигли черты уже роковой: пересдача грозила, чуть ли не второгодничество. Тут и припомнилось, что в Харьковском университете дед первых два курса на математическом факультете проучился, откуда был вычищен за неблагонадежность. Восстановиться после позволили только на медицинском. Тогда уже, значит, к точным наукам допускались проверенные.

ВОТ ВЕДЬ какая темная штука - генетика. Дед, пусть и в начале века, алгебре, геометрии ну и чему-то еще, мне не ведомому, обучаясь, получил внучку, которая и в арифметике ни в зуб ногой. Меня это нисколько не обескураживало, справившись кое-как с временной трудностью, твердо знала, что тут же, получив свою тройку, выкину ненужный мне мусор из головы. Чуть только потерпеть. Дед объяснения начинал терпеливо, приветливо, но с фразы, о способностях к педагогике не свидетельствующей: ну это ж так просто...

Не претендуя на сообразительность в данной области, я, вместе с тем, уязвленная, закипала, утрачивая уже начисто желание что-либо воспринимать. Дед глядел с удивлением. По темпераменту мы тоже полярно разнились. Ждал. Прищур сквозь очки, снисходительная улыбка, что уже буйство вызывало. Тетрадки, учебники летели со стола. И опять никакой реакции. Только взгляд уплывал в окно: там черемуха зацветала. О чем-то он думал, что к занятиям нашим никакого отношения не имело. Но об этом я уже не узнаю никогда.

А на четырнадцатилетие вдруг от него получила подарок: иллюстрированное, юбилейное издание «Нивы» под названием «Девятнадцатый век». Вручено оно было с торжественностью, деду несвойственной, да и не оправданной внешними данными лишенной обложки, обтрепавшейся книги. Как и бывает, потом оценилось. «Девятнадцатый век» обрел достойный коленкоровый переплет и в путешествия пустился, повсюду, куда нашу семью не заносило. Удача: вывезти удалось. Он и теперь здесь, в США. Реликвия. Знал бы дед. Знал бы хоть кто, что нас ждет, что там может случиться, в будущем.

Дед был еще жив, когда пьеса Сартра «Альтонские затворники» всколыхнула если не совпадением, то сходством. Тогда уже, пусть неосознанно, ключи подыскивались к загадке его отшельничества. Но отсутствовало еще очень существенное: тот сердечный толчок, зовущий дознаться правды.

Мне было известно, что папа с родителями из сибирской глубинки в столицу прибыл девятнадцатилетним. Припозднились, и сильно, к дележке пирога. Друзья их, Рыков, Бубнов, Куйбышев, утвердились уже в кремлевских апартаментах, а новоявленным провинциалам досталась комната в коммуналке. Но в гости их звали, в те самые «Белые коридоры», описанные Ходасевичем, где наличествовал и царский сервиз с золоченым двухглавым орлом на белом фоне, что вожди поделили по-братски: кому-то кофейные чашечки, а кому-то бульонные, и блюда, салатницы по семьям разбрелись, в кремлевском теперь общежитии соседствующим. И вот там, в присутствии юноши Вадима, произошел инцидент, о котором я не раз в папином изложении слышала.

Поначалу все мило, чинно, хозяева угощают, гости благодарят. И вдруг моя бабушка, в честь которой меня и назвали, чашку хрупкую вверх дном опрокидывает, зрит клеймо с орлом, и в гневе, из-за стола вскакивая, выдает в таком роде: мы за это кровь проливали, чтобы вы потом... Решительно: уходим, Вадим, ноги моей больше... Ну, в общем, сюжет повестей Юрия Трифонова.

Папа, рассказывая, каждый раз умилялся. Но иной раз с комментариями, осторожно, вступала мама. Мол, понятно, конечно, но все же невежливо. И, слышишь, Надя, скандалов все-таки следует избегать, хотя, разумеется, - мельком на папу взгляд - Надежда Георгиевна имела право.

Сама мама не имела. Ну никакого. Из ее родни в революции никто не участвовал. Отца, поляка, варшавянина, студента юридического факультета, в Первую мировую войну мобилизовали, он на фронте до маминого рождения погиб. Но, как можно догадаться, не на стороне красных.

Впрочем, и скандалистке бабке следовало бы не вопить Кассандрой, а оглядеться повнимательнее. Папа об этом не рассказывал, но, судя по датам, переезду Кожевниковых в Москву предшествовал массовый отстрел меньшевиков в Сибири. А именно в этой партии состоял Михаил Петрович, мой дед.

ЗЕМЛЯ загорелась под ногами, вот и снялись, ринулись куда подальше. Москва, верно, увиделась как другая часть света: там и намеревались затеряться? Защиту найти у друзей, вышедших к той поре в большие начальники? Но промашка: никто никого уже защитить не мог. Бабке Надежде это бы углядеть, нечто поважнее сервизов: страх, достигший уже и Кремля.

Вижу сцену, тоже вычлененную из папиного устного творчества: начало тридцатых, Вахтанговский театр, в ложе, рядом с юным рабфаковцем Вадимом, Рыков, старый семейный друг. Достает из портфеля бутерброды, угощает, знает, видит, что парень голоден. На сцене, ну может быть, «Турандот». Но главный, кровавый спектакль уже готов к запуску: шахтинский процесс, потом Промпартии, и Рыков, Бухарин после будут задействованы. Наталка, дочь Рыкова, папина сверстница, подружка, вот-вот пустится по кругам

ГУЛАГа. «Ешь, ешь, Вадим», - возможно, последнее, что он слышит от человека, чье имя долгие годы нельзя будет упоминать.

Никогда, ни при каких обстоятельствах папой не разъяснялось, как удалось их семье уцелеть, притом что дед, уже обреченный как меньшевик, был к тому же среди организаторов побега Сталина из Туруханского края. Есть исторический снимок: дед, правда, маячит в задних рядах, а на переднем смуглый усач в белой бекеше.

И бабка тоже, вполне впору деду: оказавшись в одной камере с Инессой Арманд, сфотографировалась с ней вместе на память. В определенные годы подобные раритеты смысл получали конкретный: спасайся кто может, и поскорей.

Но, конечно, они догадались, как им повезло, что не успели в столице высунуться. Коммуналка куда как надежней, чем Кремль, Гнездниковский, Дом на набережной по улице Серафимовича. Тихо-тихо, молчком, неприметно. Даже бабка, при своей бешености, затаилась.

В пятьдесят с гаком лет поступила на курсы, с дипломом диет-сестры в профсоюзный дом отдыха устроилась. Дед при ней: венеролог кстати пришелся. Но главное, чтобы забыли, чтобы сыну не помешать.

В ТАКОЙ вот подсветке бурная папина деятельность, взлеты карьерные иначе уж видятся, не так ли? Хотя он мне и внушал, что победивший в стране пролетариат ему изначально родственен, братственен - я сомневаюсь. Полагаю, что пришлось ему в этом себя самого убеждать. И не без принуждения, извне напирающего, довлеющего. За его мускулистой, широкой спиной, родители притаились. Вот с каким грузом он жил, не признаваясь никому.

Храню фотографию: в пальто кожаном, стянутом в талии, очень уверенный, очень гордый, без тени улыбки, как, видимо, диктовалось модой, - вот он, молодой герой. В те же самые годы, загнавшие в угол родителей, их сын старт взял и пошел, и пошел, все выше и выше.

А уже после сорока роман написал «Заре навстречу», ошибочно отнесенный к реалистическому жанру, на самом же деле романтическую сказку про то, каких бы хотелось ему иметь родителей и какую страну. В обоих случаях то, что он вообразил, с реальностью слабо соотносилось.

В «Заре навстречу» (название, кстати, учитывая, что случилось потом, не лишено саркастичности) среди персонажей есть некий Савич, меньшевик, отношение к которому автора, я бы сказал, пристрастно враждебное. И манеры его, усмешки, любезность, маскирующая эгоцентризм, расплывчатость и в характере, и в суждениях, чуждая кругу ссыльных революционеров, куда он по случайности затесался, - все это в романе воссоздается так живо, ярко, что, видимо, человек такой был, жил.

И как-то меня осенило: он-то мой дед и есть! Он, а не Сапожков - то бишь Кожевников - который тоже, быть может, существовал, но только не в качестве отца будущего писателя. Про Михаила Петровича одна только фраза безусловно справедлива, с которой биографический роман и начат: «Что бы ни случилось, отец всегда держал себя с Тимой вежливо».

Что же касается остального, заботливости трогательной, тайного жара души, обнаруживаемого с обаятельной неумелостью в отношениях и с женой, и с сыном, скромного героизма, свойственного по утвержденному мифу «старым большевикам», - вот это, как мне представляется, автором было взято из собственных душевных ресурсов. Да и в образе матери, в романе названной Варей, я нашу маму узнаю, именно ей присущую женственность, лукавство, чарующе обволакивающие то стержневое, что без надобности ею не демонстрировалось.

Один только эпизод, подтверждающий, что бабка моя, Надежда Георгиевна, была другая. Вадим, военный корреспондент, возвращается с фронта и мчится, преданный сын, к родителям, вернувшимся уже из эвакуации (проведенной в Казани, среди писательской родни, куда, как известно, Марину Цветаеву не подпустили) и - неловкость: матушка от объятий отстраняется, обнаружив у сына завшивость, и на ночь укладывает его в коридорчике, на сундуке.

Знаю от мамы: папа явился к ней в ту же ночь, в ту пору любовником, причем без выказываемого намерения жениться. И, видимо, то, как она его встретила, по контрасту с материнской «любовью», в нем, баловне-холостяке, что-то сместило. Но несмотря ни на что, до последнего часа, пока Надежда Георгиевна была жива, половину зарплаты, пайков, сын ей приносил. В «Заре навстречу» - куда уж тогдашним критикам угадать! - тема семьи, любви, в детстве столь важной и недополученной, и стала в романе главенствующей, получив компенсацию творческую. Из боли, из грусти, из о т н я т о г о прорастает этот мажор. Думаю, что когда папа в начале пятидесятых «Заре навстречу» писал, он был полноценно и, возможно, в последний уж раз, по-писательски счастлив.

А ДЕД что же? Он ведь «Заре навстречу» читал. Он не умилялся и потому, что такие порывы с возрастом вообще иссякают, и потому, вероятно, что в докторе Сапожкове себя не признал. Сын-писатель подменил как бы себе родителей, и дед, если бы был на такое способен, скорее мог бы обидеться. Что было, как было на самом деле, он-то уж знал.

И что в «старые большевики» его записали - восторг вряд ли вызвало. Полагаю, что эта и д е я им была выкорчевана из сознания задолго до переезда семьи в Москву. Недаром ведь уклонился от регистрации, положенной членам партии: меньшевиком объявляться, конечно же, было самоубийственным, но и в коммунисты не заступил, что в столице, на новом месте, да при друзьях-вождях легко бы сошло с рук. Он же, убыв, никуда никогда так и не прибыл. Умно. Но до того в нем, видимо, многое накопилось, из-за чего он сговариваться с победителями не пожелал.

В Сибирь Октябрьская революция вступила позднее. И если мальчиком Димой-Тимой кровавая каша воспринималась буднично, то на глазах у таких, как его родители, перевернулся мир.

Собственно говоря, еще раз. Потому как в судьбе студента Михаила Кожевникова ни тюрьма, ни ссылка как натурой, так и взглядами нисколько не предполагались. В молодежных брожениях он активного участия не принимал. Знаю доподлинно, со слов папы: дед первый раз в одиночку попал, не пожелав выдать тех, кто оставил у него материал для взрывчатки, вату и нитроглицерин, всего-то на ночь, но кто-то донес, и нагрянули с обыском. Не политика, а понятия, кодекс чести были причиной его мужественного молчания. Обыкновенный российский интеллигент, из тех, чья порода после Октябрьской изничтожилась и никогда больше не возродилась. В условиях советской действительности, основанной изначально на компромиссе, такой человеческий тип был исключен. Карьера, льготы, «тридцать сребреников» такими, как дед, инстинктивно, на подсознательном уровне, отторгались. Ни переубедить, ни заставить - только убить. Но дед умудрился дожить до девяноста.

Окаменев, зацепенев, залегши на дно, в тине болотной. И, полагаю, он отчет себе отдавал, что ни сын и ни внуки от него ничего не унаследуют. Воля должна быть железная, чтобы жить, с готовностью исчезнуть бесследно, навсегда похороненным остаться в самом себе.

Советская власть его закопала живьем. И папе в сущности ничего другого не оставалось, как выдумать себе родителей. Те, от кого он произошел, погибли в революционном чаду среди побежденных. И потому, что он от них оторвался, на свет появилась я.