Жизнь есть дядюшкин сон

Однако театр в этот раз сумел достичь чего-то большего, чем простой аншлаг: «Дядюшкин сон» радует хорошим актерским куражом даже в те мгновения, когда на сцене нет ни Фрейндлих, ни Басилашвили.

То, что повесть Достоевского состоит в прямом родстве с жизнерадостным французским водевилем, известно давно. Здесь наличествует совершенно все, что в таких случаях полагается: в свадебную интригу разом вовлечены благородная мать, молодая девица и отвратительный старикашка. Причем последний, взбаламутивший мирную жизнь провинциального Мордасова, хвастает тем, что он и сам в молодости писывал водевили.

Характеризуя слабоумного князя К., Достоевский в своей повести подыскивает удивительные слова: «мертвец на пружинах». Довольно часто пожилые актеры, играя эту роль, весьма убедительно демонстрируют омертвелость своего персонажа, забывая о пружинистости. Басилашвили же, напротив, весь будто на пружинах. И здесь дело не только в подскакивающем локотке или хулиганящей княжеской коленке. Актер пружинит и голосом, и взглядом, и даже причудливыми скачками своих мыслей. Кажется, что перед нами престарелый Хлестаков, в очередной раз залетевший по странному стечению обстоятельств в провинцию, едва не женившийся и вновь уехавший восвояси. По ходу спектакля вдруг вспоминается, что когда-то Басилашвили уже играл Хлестакова в товстоноговском «Ревизоре». В том легендарном спектакле актер сделал гоголевского героя человеком без центра тяжести, вихляющейся марионеткой, которую отчаянно мотало из стороны в сторону. Сыграв 36 лет спустя возмутителя спокойствия в совсем другом провинциальном городе, Басилашвили использует похожее пластическое решение, но только Хлестаков был тряпичной куклой, а князь К. – механической игрушкой.

Режиссер Темур Чхеидзе и художник Эмиль Капелюш заполонили гостиную Москалевой старинными приспособлениями для извлечения механической музыки. Одним из таких приспособлений в какой-то момент становится и Зиночка (Полина Толстун), которая по воле матери начинает вторить всем этим колокольчикам и совершенно очаровывает князя романсом на слова пушкинской «Сказки о медведихе». В свою очередь Марья Александровна (Алиса Фрейндлих) оказывается в спектакле Чхеидзе чем-то вроде закулисного дирижера, который тактично и умело направляет ход действия, дирижируя сразу всеми подвластными ей инструментами.

От водевильного сна, привидевшегося князю, Темур Чхеидзе постепенно ведет публику к совсем другим сновидениям. Минут за 15 до финала произойдет резкий слом ритма, и публике, которая до этого полтора акта покатывалась со смеху, придется в полном молчании выслушать несколько усталых исповедей. В этом эпилоге, состоящем из трех частей, будут подведены невеселые итоги вначале для Зины, затем для Москалевой и, наконец, для князя. Пожалуй, самой фальшивой нотой спектакля станет сцена, в которой Зина является к чахоточному студенту Васе. Оказалось, что мелодраматический монолог умирающего юноши имеет больше отношения к достоевщине, чем к Достоевскому, и его смело можно было вычеркнуть. В поздние годы Достоевский, как известно, весьма пренебрежительно отзывался о своем раннем опыте, но при этом называл князя «единственной серьезной фигурой во всей повести». Видимо, помня об этом, Чхеидзе в самом финале вернул Басилашвили на сцену, лишив его и накладных волос, и бакенбард, и пружинок. Одетый в одну белую рубаху, смотрит князь, как возносятся куда-то вверх напольные часы, а вслед за ними и Зиночка. Вся жизнь его пронеслась как этот оцепенелый сон. Видимо, это и есть тот самый сон, который имел в виду Темур Чхеидзе.