Он отдал нам свой голос

МОЙ тбилисский друг, хорошо знавший Владимира Семеновича, увидел афишу «ХХ лет без Высоцкого» и обиделся. «Если вы столько лет прожили без него, почему отмечаете печальный юбилей? С нами он. Все время с нами. Потому больно».

Больно, хотя время стерло остроту утраты общего друга и мода на него прошла. Массовая, неистовая, назойливая. Осталась любовь у тех, кто любил. У ровесников его - кто дотянул до сегодняшнего дня, и у их детей, которым родители объяснили яростные или саркастические слова Высоцкого. И у тех, кто научился этой любви сам.

Я пришел в Театр на Таганке в его родной дом, ожидая увидеть постаревших на двадцать лет его товарищей, его режиссера Юрия Любимова, его зрителей. И увидел. Это не удивило. А еще увидел молодые лица, многие родились после его смерти, но пришли сюда, как добрые его знакомцы...

Круг не круг, а что-то замкнулось. Опять старый зал, опять толпа «на Высоцкого» перед входом, опять высокие и разные гости в битком набитом зале. И голос. Теперь только голос. Единственный голос, который он отдал нам и не ошибся в выборе...

Еще за полчаса до начала Любимов с труппой репетировал спектакль, посвященный Владимиру Высоцкому, спектакль, которому чуть меньше двадцати. Дверь в зрительный зал была открыта, над ней висела фотография, на которой бард, поэт и актер рвался к нам...

МОЙ тбилисский друг, хорошо знавший Владимира Семеновича, увидел афишу «ХХ лет без Высоцкого» и обиделся. «Если вы столько лет прожили без него, почему отмечаете печальный юбилей? С нами он. Все время с нами. Потому больно». Больно, хотя время стерло остроту утраты общего друга и мода на него прошла. Массовая, неистовая, назойливая. Осталась любовь у тех, кто любил. У ровесников его - кто дотянул до сегодняшнего дня, и у их детей, которым родители объяснили яростные или саркастические слова Высоцкого. И у тех, кто научился этой любви сам. Я пришел в Театр на Таганке в его родной дом, ожидая увидеть постаревших на двадцать лет его товарищей, его режиссера Юрия Любимова, его зрителей. И увидел. Это не удивило. А еще увидел молодые лица, многие родились после его смерти, но пришли сюда, как добрые его знакомцы... Круг не круг, а что-то замкнулось. Опять старый зал, опять толпа «на Высоцкого» перед входом, опять высокие и разные гости в битком набитом зале. И голос. Теперь только голос. Единственный голос, который он отдал нам и не ошибся в выборе... Еще за полчаса до начала Любимов с труппой репетировал спектакль, посвященный Владимиру Высоцкому, спектакль, которому чуть меньше двадцати. Дверь в зрительный зал была открыта, над ней висела фотография, на которой бард, поэт и актер рвался к нам... Дайте, дайте мне Гамлета! Светлана СИДОРИНА Народ невредим, если боль о певце всенародна Белла Ахмадулина К созданию поэтического представления памяти Владимира Высоцкого Театр на Таганке приступил сразу же после кончины поэта. Его смерть и легендарные похороны перевернули представление о нем. По сути, отсюда и возникла идея спектакля. Любимов говорил впоследствии, что «это даже было нужно не Володе, он имеет славу такую, что ему уже ничего не надо; это надо было нам - сыграть этот спектакль. Чтоб стать лучше, чтоб осознать, что в нашей среде жил двадцать лет необыкновенный человек». 1 августа 1980 г. состоялось заседание художественного совета театра, на котором обсуждалась идея создания представления. Второй худсовет, сокращенную стенограмму которого мы предлагаем читателям, состоялся 22 октября 1980 г., сразу же после открытия нового сезона. Первого сезона без Высоцкого. На нем присутствовали: Ю. Любимов, главный режиссер театра; Н. Дупак, директор театра; Д. Боровский, главный художник театра; Е. Кучер, режиссер театра; В. Янклович, бывший администратор театра, сопровождал регулярно Высоцкого в его концертных поездках; Ю. Погребничко, режиссер театра; А. Шнитке, композитор; актеры: Ф. Антипов, В. Золотухин, В. Смехов, Б. Хмельницкий, А. Демидова, М. Полицеймако, Г. Власова, Т. Жукова; Н. Крымова, театральный критик; поэты А. Вознесенский и Б. Ахмадулина; А. Аникст, доктор искусствоведения, профессор; Ю. Карякин, кандидат философских наук; Б. Можаев, писатель; Б. Мессерер, театральный художник и график. На первых же худсоветах спектаклю была предсказана сложная судьба. Через полгода уже готовый спектакль был категорически запрещен. Однако он был показан один раз - 25 июля 1981 года, в годовщину смерти Высоцкого, по персональному разрешению Председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова. Все последующие попытки «пробить» спектакль не увенчались тогда успехом. Представление «Владимир Высоцкий» возобновили после возвращения Ю. Любимова. Юрий ЛЮБИМОВ. Мы решили собраться еще раз после отпуска, чтобы поговорить о спектакле памяти Владимира Высоцкого. Перед тем как приступить к работе, хотелось бы все взвесить, потому что начинается странное идолопоклонство. Вы знаете, есть прекрасная фраза Твардовского: «Если вы не можете без культа, то уж делайте культ Пушкина». Я расскажу предощущения спектакля. Знаете, я стал уважать Москву за то, что она так пришла провожать Высоцкого. Как у Пушкина: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился». Вот эта духовная жажда дает нам надежду. Мне кажется, в спектакле должно быть население его песен и - актеры, которые с ним работали все годы. По-моему, они в состоянии, может быть, как никто другой со стороны, сообща воспроизвести его мир, его песни. И разбить легенду о том, что вся прелесть была только в его исполнении. Где бы он ни пел, в каких компаниях ни бывал, он слышал речь прекрасно. Тысячи людей населяют его песни, и все - характеры... «Ты, Зин, на грубость нарываешься...» В стихах рассыпаны возможности прекрасных диалогов. Я уж не говорю о совершенно феноменальном темпераменте этого человека. На него смотреть иногда было страшно. Когда он пел, было впечатление, что он порвет жилы на ваших глазах, не выдержит что-то внутри организма. Но, мне кажется, нужно сочетание с Гамлетом. Идет спектакль, а Гамлета - нет. А вот как это делать? Так что мне очень захотелось выслушать ваши соображения, прежде чем приступить к работе. Мария ПОЛИЦЕЙМАКО. Это все очень интересно, Юрий Петрович, но в спектакле нужен был бы ваш рассказ о нем. Юрий ЛЮБИМОВ. Боже сохрани. Весь спектакль должен быть его рассказ о себе. Вот что надо создать. Отдать ему наши души, тогда, может быть, он услышит нас. У театра есть свой огромный опыт в этой области. Вениамин СМЕХОВ. Видимо, сегодня нам нужно «накидывать», фантазировать. Ну я, например, хоть несколько строчек каждый день записывал. Если хоть что-то будет полезно - прекрасно. Это воспоминания, начиная с 64-го года. Как появился он в театре, встречи, разговоры... Самойлов, у которого мне привелось быть в Пярну, сказал: «Всем вам, знавшим его, - Золотухину, мне, близким, актерам, актрисам, - надо сразу начать писать. Неизвестно, что это будет, но пока в памяти свежо». В каком виде это претворится, неизвестно, и предложенная вами форма плодотворна. Нужны ли тут голоса, голоса воспоминаний или его голос? Скажем, был я на вечере в Пущино, в Академгородке. Это был зал, который пять или шесть раз слушал Володю. А потом были включены его речи, вернее, монтаж его речей перед песнями. Они сами по себе и есть приложения к спектаклю. Там есть и о театре, и о жанре, шутки о кино, о спектаклях, в которых он играет, и о вас, и о нас, и «До свиданья, дорогая аудитория, до свиданья, я устал, до свиданья, чао». Может, стоит послушать еще раз. Одна из любимых наших песен «Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги...» - они поэтический ход. «Тяжело шаги» - «те же лошади». Дело не в рифме. Спасая и выручая музыкой одно, он поглощал и скрадывал другое, то, что прозвучит в стихах. Может быть, такой прием: звучит его песня, а потом - она же произнесена. Но начать это читать я пробовал пять или шесть раз. И только один, последний раз, поймал, как это можно читать. Поймал вчера во время выступления. Может, надо, чтобы нам помогли поэты - Беллочка и Булат. Ведь у Высоцкого была встреча с Межировым, Самойловым, Слуцким... Знаменательная встреча. Говорили о его сборнике. Он не решился. Валерий ЗОЛОТУХИН. Обнаружилось, что я его совсем не знаю, не знал. Летом, когда пленки его слушал, все открылось словно в первый раз. Знавшие его актеры?.. Во всяком случае, я - чрезвычайно бесполезен. Как исполнитель я что-то наметил, на что-то пригожусь. Кустарно что-то смогу. Вот прочитал воспоминания Карякина, они потрясли меня. Мы устраиваем конкуренцию у гроба слишком торопливо. Я знаю его чрезвычайно плохо. Да, вместе работали, кутили, выпивали. Чем ближе мы были, тем меньше мы его знали. Мы должны быть осторожны. В каждом человеке есть какая-то тайна. Мы тайны его не знаем. А спектакль создает новую реальность. Белла АХМАДУЛИНА. Я думаю, что нам ясно только одно - спектакль должен быть. В нем должны участвовать друзья Володи, люди, которые его любили. Неизвестно, во что он расцветет. Но я знаю, чего в нем не должно быть. Во-первых, никакой расплывчатости идеи. Канва должна быть стройная и строгая до совершенной грациозности и до совершенной мрачности. Идея должна быть неколебимым позвоночником, абсолютно прямым и стройным. В ней не должно быть лишней разветвленности. Труппа будет сталкиваться с самым сладостным и самым обязательным соблазном - отдать публике то, чего она, собственно, и ждет - Володин голос. Но опять-таки в эту стройность решения входит точная мысль о мере участия Володиного голоса в спектакле. Потому что должна быть, как всегда у Таганки, суверенность театра, независимость вообще от всего. Вы не можете отдать страждущей публике Высоцкого. Она, самая надрывная ее часть, все равно будет недовольна. Она придет спросить вас: «Где ОН?» А вы не можете ответить, где: он не пришел, потому что занят, занят настолько, что не смог сейчас прийти к «Гамлету», занят своим вечным занятием. Театр не может уступить свою изысканность рыдающей, страдающей и надрывно настроенной публике. Изысканное, строгое зрелище, совершенно строгое, абсолютно не умеющее угодить тем, кто хочет рыдать, говорить, что он спился, пропел голос. Я только знаю, что эта суверенность художественная должна, несомненно, существовать. И обязательно. Это будет очень важная проблема, насколько Володин голос сможет заполнить собой спектакль. Рано или поздно вы придете к тому, что обилие его голоса, нам доступное, еще никак не может быть решением того, что задумано. Все, что говорилось о Гамлете, мне кажется, страшно плодотворно. Это такие глубины, которые могут облагодетельствовать будущую идею. Я поняла, что, хотя Володя в настоящее время - в нашем сознании, мы должны уже холодно думать о спектакле, который не может и не должен быть равен его судьбе, его личности и даже памяти о нем. Это все равно будет новое, и как соотнести одно с другим в спектакле о Володе - и целомудренность нашей любви, и память народа, и совершенно независимое театральное решение - вот это и будет проблема. Юрий ЛЮБИМОВ. Благодарю Вас, Белла. Я совершенно согласен с Вами. Но мне хочется еще сказать о том, как любили Володю здесь в театре: рабочие, осветители, монтировщики. Это ведь у нас особый народ. То запьют, то не придут. Иногда кажется, что это самодеятельность какая-то, вольная орда. Ну, это я так... Просто жалуюсь. Так вот, они все в свободное от работы время приходили потому, что просил Володя. Он умел просить. Как он у меня просил Гамлета! Все ходил за мной и умолял: «Дайте мне сыграть Гамлета! Дайте Гамлета, Гамлета!» А когда начали репетировать, я понял, что он ничего не понимает, что он толком его не читал. А уж из глубины внутренней: «Дайте Гамлета, дайте мне Гамлета!» Вот так же он ходил: «Спектакль сделайте! Мне! Мне одному!» Мы с Давидом стали делать. Раз пять мы репетировали, и нам казалось, что что-то выходит. Он один исполнял моноспектакль. Понравилось ему слово «моно». За границей - моно, он - моно, все - моно. Что мы сделали? На авансцене выгородили то ли вагон, то ли нары, нары, нары, нары... Это стык его мира. Откуда он все знает: доходяг, забулдыг, летчиков, парашютистов? Уж не знаю, то ли он с ними кутил, летал, бродил... Это, конечно, уникальное качество. Он заставлял верить, что это все - его прожитая жизнь. Гамлет должен был уникально и неповторимо возникать как-то из этого его мира... Страшно, что человек, создавший такой мир, тянулся все время Гамлета сыграть. Ему делался спектакль. Пожалуйста, дорогие гости, нам очень интересно вас послушать. Сами мы можем и без вас собраться, а с вами редко собираемся. Борис МОЖАЕВ. Высоцкий был в двух ипостасях: он был артист и он был поэт. К сожалению, эту вторую, быть может, не менее важную его способность, многие стараются не заметить, упрекают, мол, в песнях Высоцкого не так ставились ударения, не та ритмика, не выдерживалась образность. Это - неверно. Были, конечно, у него песни слабее, но в лучших песнях - будь здоров как все выдерживалось. Я слышал его стихотворения и от него, и потом прослушивал - это очень серьезные стихи. Это зрелые стихи, по-своему чрезвычайно емкие, оригинальные, ни на кого не похожие. Стихотворение о насекомых - великолепно, одно из лучших стихотворений за последние годы. Высоцкий был - я хорошо его знал в этом плане - очень интересно мыслящий человек, возможно, это удивит - мыслящий как критик. В этом смысле его взгляды на театр, на литературу, на методы работы, на собственный подход к ней чрезвычайно интересны и оригинальны были: они тоже записаны, их надо иметь в виду. Ваша задача, связанная с Гамлетом, очень емкая, и не менее интересна та, первая часть замысла, которую вы когда-то для него готовили: вагоны, нары. Только упаси Боже, чтобы эти нары были тюремными нарами. Эти нары должны быть - в том высоком и обиходном понятии русской жизни, то есть образ, связанный со всеми нашими переездами, все эти стройки, которые он безумно любил. Где он только не бывал: и на БАМе, и на Чукотке, и на Камчатке. И вот эта «нарная», так сказать, публика - перехожая, переезжая, охочая до больших дел, на этих коротких отдохновениях - чаще всего на нарах, в пути или в палатке, она была охочей и до очень серьезных разговоров и откровений - он на это шел, и он очень хорошо это понимал, и он очень хорошо это воспитывал в себе, и оттого у него такая поразительная многоликость образной структуры песенного жанра. А теперь - эта вот самая наша неустроенность, наше постоянное стремление к чему-то дальнему, будущему, лучшему. Как Гоголь говорил, дураки же люди, которые мечтают о великом будущем, а серьезных, настоящих проблем не замечают и думают, что ход к этому будущему настолько легок, что на настоящее можно и плюнуть. Все это у Высоцкого было и просматривается во всем его творчестве. И это вполне естественно, Юрий Петрович, что он тянулся к Гамлету, и Гамлет у него вышел, как говорится, не без вашей помощи, чрезвычайно современно звучащим. Та самая система: неприятие лжи, неискренности, непорядка, неустроенности - всего того, с чем связана жизнь человеческая, - она у Высоцкого в этой роли получила чрезвычайной силы звучание. Высоцкий звучал в Гамлете необычайно органично и даже как-то по-новому. И все это у Вас уже видится, и ВЫ это чувствуете, и чувствуете инстинктивно, и настроем, и уже в каких-то конкретных образах начало выражаться. Поэтому, мне кажется, дело пойдет! Надо смело идти. Мы все любим Высоцкого и театр так, что охотно подключимся в дело советами и мыслями. Это уже не только разговоры, а начало дела. Исполать! Альфред ШНИТКЕ. Я очень мало его знал. Считанные разы слышал и видел в театре. Поэтому мне очень трудно пытаться найти выражение тому, каким должен получиться спектакль... Возникает опасность, что чрезвычайно заинтересованное душевное участие в нем и знание его может привести к тому, что спектакль будет держаться на какой-то очень большой эмоциональной волне, но нужно, чтобы у него был запас прочности. Чтобы спектакль шел долго, нужно попытаться подойти к нему с профессионально холодным отношением, делать его точно профессионально для того, чтобы он жил долго и запас прочности его держался не только на эмоциональном приеме, посыле, естественном для всех, но, вероятно, не столь долговечном, как еще и на точно рассчитанной конструкции, которая будет гарантировать каждый раз возникновение этого эмоционального посыла в каждом. Вот это единственное соображение, которое мне хотелось высказать вслух. И, кроме того, конечно, мне кажется, что опора на Гамлета - самый лучший, самый точный ход. Вот и все. Извините, к сожалению, я не имею права говорить долго и подробно: я его плохо знал. Александр АНИКСТ. Все мы сходимся на том, что нужно уйти от того Высоцкого, который нравится обывателям и мещанам, вернее, от того, что они в нем видят и что хотели бы из него сделать. Всякий поэт где-то больше самого себя, больше собственной личности. Вот это большое и надо выявить. Практически, я бы подошел к этой задаче, может быть, с несколько эмпирического конца. Я бы проделал ту работу, которую уже начал Юрий Петрович. Я бы выбрал те 10-15 песен, в которых выражается самое существо его. И тогда поэт сам нам скажет, что в нем сильное и слабое. Мы вообще знаем, что в нем сильное: сильное в нем то, что народ почувствовал своего поэта. Именно народ. Потому его похороны стали событием в жизни народа, что он говорил о том, о чем официальная поэзия не говорит. Он говорил о всякой боли, об обидах, он говорил о том, что в жизни не получается. Он говорил о том, что люди, которых, казалось бы, списали со счетов, живут и хотят жить, и живут какой-то своей жизнью. Выявить в его поэзии вот то действительно человеческое, что там содержится, глубоко человеческое, и то, что действует одинаково и на людей высокообразованных и интеллигентных и на совершенно необразованных и неинтеллигентных. Там, где душа Высоцкого, душа поэта Высоцкого, чувствующего жизнь, чувствующего народ, чувствующего отдельного человека, - вот это и надо выявить. И это должно быть центром, и тогда отойдет на второй план вопрос о том, в какой мере совершенны его песни как стихи, и на первый план встанет он - художник, неразрывно сочетавший в себе поэтичность, музыкальность, артистическую выразительность, и душа его, которая пробивалась через все. Вот это Высоцкий - Высоцкий, который больше того Володи, какого мы знали. Надо найти костяк, тогда раскроется разнообразие речи, тот нерв, который ощущается всеми. Будет ли это воспроизведение Гамлета? Может быть, и хорошо пустить занавес... Но только как поэта его представлять нельзя. Он был человеком этого театра, он то, что составляет основу жизни этого театра. Юрий КАРЯКИН. Я могу говорить о будущем спектакле пока только на уровне «мычания». Попробую определить, в какую сторону, куда это мычание направлено. Должно быть абсолютно неожиданное решение: не концерт памяти, не дорогое надгробие, не букет, а какое-то абсолютно неожиданное решение. Имеющее очень точный адрес. Может быть, я не так понял насчет обывателя, но, по-моему, одна из тайн Володи состоялась в том, что он обывателя умел превратить в человека. Народ - не есть обыватель, в значительной своей части. В этом вся тайна. В Евангелии сказано, по-моему, «Пришел не к здоровым, а к больным». Если вам удастся посредством этого спектакля ну хоть одного человека направить на путь истинный... Адрес должен быть, если угодно, - обыватель. И вот если в нем высечь все то, что удавалось Володе... Смерть открыла нам поэта. Смерть певца открыла поэта. Но вот как бы не упустить возможность его подмены. И еще об одном: мне кажется, что спектакля не может быть, не получится, если не будет конфликта. Какого - не знаю. Мне нравится этот контрапункт: Гамлет и вагоны. Эта странническая Русь и высота духа, но если не будет внутри конфликта, с человеком, который... Скажем, Володя вышел в путь, а потому у него появился собственный Сальери, который продал себя, не нашел себя, не знаю, но в спектакле должен быть в основе очень сильный, драматический какой-то конфликт. Не выдуманный... И последнее - не забыть бы одну черту: он всегда «придуривался», якобы юродивость, но это была форма существования, форма провоцирования вас на что-то, и всегда была самоирония. В этом спектакле должна быть и самонасмешка. Наталья КРЫМОВА. Мне когда-то сказал Шкловский о Маяковском: «Поэтов убивают дважды». Судьбы эти известны. И память о Высоцком не избежит этого. Жутковато, конечно. От многого хочется отстраниться. И та высота, на которой прошли похороны... Мы вечером остались вдвоем с Эфросом, промолчав весь день, не общались. А потом, когда приехали на дачу, я сказала: «Знаешь, мне хочется сказать такое слово... оно совершенно кощунственное» - это слово «праздник». Потом я то же самое прочитала у Карякина. На такой высоте внутренней я никогда не была. Почти невозможно это осознать, что это дано на один день, а что с завтрашнего дня начнется другое. И вот одна мысль к спектаклю... Очень точно говорили Валерий и Белла: надо делать произведение искусства о человеке, с которым все мы знакомы, но все его и не знаем. Чем отличается этот поэт от, может быть, даже больше, чем он по масштабу поэтов, - это поэт, рожденный театром. И данным театром, и театром вообще. Мы не знаем, как бы сложилась его жизнь, если бы он не попал на Таганку. Он слишком много впитывал от всех вас. Дальше он превращался в великого блудного сына, которого вы арканами, веревками, дисциплиной, рабочими установками - чем угодно - увлекали обратно. Он «привлекался» не только потому, что его тянули, а еще и потому, что он здесь родился и без этого не мог. А потом уходил - и вы находились чуть-чуть в отдалении... Равновеликими были, потому что вас много. И вот эти его постоянные уходы куда-то: не физические уходы, не только кино, и поездки, и прочее, другие компании, не театральные... Вот сейчас он при нас и он не с нами. Понимаете? Он один, и все его любят... Его все любят, и он абсолютно одинок. Он говорит за всех и, кажется, не сказал чего-то главного. Он как бы прожил очень мало, но прожил очень много. И ни один из нас ему в этом не подсобит. А рожден он тут. И все-все ручейки ваши, каждого человека - вошли в него. Тысяча спектаклей у него, для него, и роль их огромна - он знал весь мир, но он какой-то огромной частью рожден в этой комнате. Понимаете, «Дайте Гамлета», «Дайте Гамлета», «Дайте Гамлета сыграть» - это лепет поэта-ребенка. Путь поэта, рожденного театром, - это для меня какое-то серьезное очень обоснование к серьезной работе. Мы должны последовать высокой поэзии Шекспира и Пастернака. Спектакль должен опираться на высоту русской поэзии вообще и на наше знание Высоцкого, на то, что вы уже - отдельно от него, и на то, что вы уже - в отсутствии Гамлета. Юрий ЛЮБИМОВ. Спасибо, кто еще хочет сказать? Алла ДЕМИДОВА. Вы говорили об опыте поэтических спектаклей. Мне кажется, что он будет мешать. Эти спектакли себя исчерпали, они кончились. Нужно говорить о том, какой ценой он пришел к бессмертию. Пропаганда, конечно, не нужна. Но о срывах, о резкостях умершего говорить не нужно. Нужно говорить о своих тупиках: о 40-летних, которые ищут и уперлись в стену. Гамлет - очень хорошая идея, трагическое ощущение, не высказанное словами то, что ощущается внутренним слухом. Юрий ЛЮБИМОВ. Поэтические спектакли не кончились. Просто будем искать новые формы. Опыт не может быть в тягость. В тягость может быть только штамп. Спектакль пойдет своей колеей. У Володи есть такая песня - «Важно только идти по своей колее». Борис МЕССЕРЕР. Какова интрига спектакля? Контраст между Гамлетом и самой поэзией Высоцкого - вот уже и конфликт. В этом уже заложена интрига. Встает другой вопрос: как соединить несоединимое? Выбор «Гамлета» - абсолютно точное решение. А мы можем участвовать только в создании связок. Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Гамлет - вагон - очень остро и точно. Действительно, смерть показала, что он был связан не с толпой, а с народом. Стенограмму любезно предоставил Театр на Таганке Юрия Любимова

Дайте, дайте мне Гамлета!

Светлана СИДОРИНА

Народ невредим, если боль о певце всенародна

Белла Ахмадулина

К созданию поэтического представления памяти Владимира Высоцкого Театр на Таганке приступил сразу же после кончины поэта. Его смерть и легендарные похороны перевернули представление о нем. По сути, отсюда и возникла идея спектакля. Любимов говорил впоследствии, что «это даже было нужно не Володе, он имеет славу такую, что ему уже ничего не надо; это надо было нам - сыграть этот спектакль. Чтоб стать лучше, чтоб осознать, что в нашей среде жил двадцать лет необыкновенный человек».

1 августа 1980 г. состоялось заседание художественного совета театра, на котором обсуждалась идея создания представления. Второй худсовет, сокращенную стенограмму которого мы предлагаем читателям, состоялся 22 октября 1980 г., сразу же после открытия нового сезона. Первого сезона без Высоцкого. На нем присутствовали: Ю. Любимов, главный режиссер театра; Н. Дупак, директор театра; Д. Боровский, главный художник театра; Е. Кучер, режиссер театра; В. Янклович, бывший администратор театра, сопровождал регулярно Высоцкого в его концертных поездках; Ю. Погребничко, режиссер театра; А. Шнитке, композитор; актеры: Ф. Антипов, В. Золотухин, В. Смехов, Б. Хмельницкий, А. Демидова, М. Полицеймако, Г. Власова, Т. Жукова; Н. Крымова, театральный критик; поэты А. Вознесенский и Б. Ахмадулина; А. Аникст, доктор искусствоведения, профессор; Ю. Карякин, кандидат философских наук; Б. Можаев, писатель; Б. Мессерер, театральный художник и график.

На первых же худсоветах спектаклю была предсказана сложная судьба. Через полгода уже готовый спектакль был категорически запрещен. Однако он был показан один раз - 25 июля 1981 года, в годовщину смерти Высоцкого, по персональному разрешению Председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова. Все последующие попытки «пробить» спектакль не увенчались тогда успехом. Представление «Владимир Высоцкий» возобновили после возвращения Ю. Любимова.

Юрий ЛЮБИМОВ. Мы решили собраться еще раз после отпуска, чтобы поговорить о спектакле памяти Владимира Высоцкого.

Перед тем как приступить к работе, хотелось бы все взвесить, потому что начинается странное идолопоклонство. Вы знаете, есть прекрасная фраза Твардовского: «Если вы не можете без культа, то уж делайте культ Пушкина». Я расскажу предощущения спектакля.

Знаете, я стал уважать Москву за то, что она так пришла провожать Высоцкого. Как у Пушкина: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился». Вот эта духовная жажда дает нам надежду. Мне кажется, в спектакле должно быть население его песен и - актеры, которые с ним работали все годы. По-моему, они в состоянии, может быть, как никто другой со стороны, сообща воспроизвести его мир, его песни. И разбить легенду о том, что вся прелесть была только в его исполнении.

Где бы он ни пел, в каких компаниях ни бывал, он слышал речь прекрасно. Тысячи людей населяют его песни, и все - характеры... «Ты, Зин, на грубость нарываешься...» В стихах рассыпаны возможности прекрасных диалогов.

Я уж не говорю о совершенно феноменальном темпераменте этого человека. На него смотреть иногда было страшно. Когда он пел, было впечатление, что он порвет жилы на ваших глазах, не выдержит что-то внутри организма.

Но, мне кажется, нужно сочетание с Гамлетом. Идет спектакль, а Гамлета - нет. А вот как это делать?

Так что мне очень захотелось выслушать ваши соображения, прежде чем приступить к работе.

Мария ПОЛИЦЕЙМАКО. Это все очень интересно, Юрий Петрович, но в спектакле нужен был бы ваш рассказ о нем.

Юрий ЛЮБИМОВ. Боже сохрани. Весь спектакль должен быть его рассказ о себе. Вот что надо создать. Отдать ему наши души, тогда, может быть, он услышит нас. У театра есть свой огромный опыт в этой области.

Вениамин СМЕХОВ. Видимо, сегодня нам нужно «накидывать», фантазировать. Ну я, например, хоть несколько строчек каждый день записывал. Если хоть что-то будет полезно - прекрасно. Это воспоминания, начиная с 64-го года. Как появился он в театре, встречи, разговоры... Самойлов, у которого мне привелось быть в Пярну, сказал: «Всем вам, знавшим его, - Золотухину, мне, близким, актерам, актрисам, - надо сразу начать писать. Неизвестно, что это будет, но пока в памяти свежо». В каком виде это претворится, неизвестно, и предложенная вами форма плодотворна. Нужны ли тут голоса, голоса воспоминаний или его голос? Скажем, был я на вечере в Пущино, в Академгородке. Это был зал, который пять или шесть раз слушал Володю. А потом были включены его речи, вернее, монтаж его речей перед песнями. Они сами по себе и есть приложения к спектаклю. Там есть и о театре, и о жанре, шутки о кино, о спектаклях, в которых он играет, и о вас, и о нас, и «До свиданья, дорогая аудитория, до свиданья, я устал, до свиданья, чао». Может, стоит послушать еще раз. Одна из любимых наших песен «Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги...» - они поэтический ход. «Тяжело шаги» - «те же лошади». Дело не в рифме. Спасая и выручая музыкой одно, он поглощал и скрадывал другое, то, что прозвучит в стихах. Может быть, такой прием: звучит его песня, а потом - она же произнесена. Но начать это читать я пробовал пять или шесть раз. И только один, последний раз, поймал, как это можно читать. Поймал вчера во время выступления. Может, надо, чтобы нам помогли поэты - Беллочка и Булат. Ведь у Высоцкого была встреча с Межировым, Самойловым, Слуцким... Знаменательная встреча. Говорили о его сборнике. Он не решился.

Валерий ЗОЛОТУХИН. Обнаружилось, что я его совсем не знаю, не знал. Летом, когда пленки его слушал, все открылось словно в первый раз. Знавшие его актеры?.. Во всяком случае, я - чрезвычайно бесполезен. Как исполнитель я что-то наметил, на что-то пригожусь. Кустарно что-то смогу. Вот прочитал воспоминания Карякина, они потрясли меня. Мы устраиваем конкуренцию у гроба слишком торопливо. Я знаю его чрезвычайно плохо. Да, вместе работали, кутили, выпивали. Чем ближе мы были, тем меньше мы его знали.

Мы должны быть осторожны. В каждом человеке есть какая-то тайна. Мы тайны его не знаем. А спектакль создает новую реальность.

Белла АХМАДУЛИНА. Я думаю, что нам ясно только одно - спектакль должен быть. В нем должны участвовать друзья Володи, люди, которые его любили. Неизвестно, во что он расцветет. Но я знаю, чего в нем не должно быть. Во-первых, никакой расплывчатости идеи. Канва должна быть стройная и строгая до совершенной грациозности и до совершенной мрачности. Идея должна быть неколебимым позвоночником, абсолютно прямым и стройным. В ней не должно быть лишней разветвленности. Труппа будет сталкиваться с самым сладостным и самым обязательным соблазном - отдать публике то, чего она, собственно, и ждет - Володин голос. Но опять-таки в эту стройность решения входит точная мысль о мере участия Володиного голоса в спектакле. Потому что должна быть, как всегда у Таганки, суверенность театра, независимость вообще от всего. Вы не можете отдать страждущей публике Высоцкого. Она, самая надрывная ее часть, все равно будет недовольна. Она придет спросить вас: «Где ОН?» А вы не можете ответить, где: он не пришел, потому что занят, занят настолько, что не смог сейчас прийти к «Гамлету», занят своим вечным занятием. Театр не может уступить свою изысканность рыдающей, страдающей и надрывно настроенной публике. Изысканное, строгое зрелище, совершенно строгое, абсолютно не умеющее угодить тем, кто хочет рыдать, говорить, что он спился, пропел голос. Я только знаю, что эта суверенность художественная должна, несомненно, существовать. И обязательно. Это будет очень важная проблема, насколько Володин голос сможет заполнить собой спектакль. Рано или поздно вы придете к тому, что обилие его голоса, нам доступное, еще никак не может быть решением того, что задумано. Все, что говорилось о Гамлете, мне кажется, страшно плодотворно. Это такие глубины, которые могут облагодетельствовать будущую идею.

Я поняла, что, хотя Володя в настоящее время - в нашем сознании, мы должны уже холодно думать о спектакле, который не может и не должен быть равен его судьбе, его личности и даже памяти о нем. Это все равно будет новое, и как соотнести одно с другим в спектакле о Володе - и целомудренность нашей любви, и память народа, и совершенно независимое театральное решение - вот это и будет проблема.

Юрий ЛЮБИМОВ. Благодарю Вас, Белла. Я совершенно согласен с Вами. Но мне хочется еще сказать о том, как любили Володю здесь в театре: рабочие, осветители, монтировщики. Это ведь у нас особый народ. То запьют, то не придут. Иногда кажется, что это самодеятельность какая-то, вольная орда. Ну, это я так... Просто жалуюсь. Так вот, они все в свободное от работы время приходили потому, что просил Володя. Он умел просить. Как он у меня просил Гамлета! Все ходил за мной и умолял: «Дайте мне сыграть Гамлета! Дайте Гамлета, Гамлета!» А когда начали репетировать, я понял, что он ничего не понимает, что он толком его не читал. А уж из глубины внутренней: «Дайте Гамлета, дайте мне Гамлета!» Вот так же он ходил: «Спектакль сделайте! Мне! Мне одному!» Мы с Давидом стали делать. Раз пять мы репетировали, и нам казалось, что что-то выходит. Он один исполнял моноспектакль. Понравилось ему слово «моно». За границей - моно, он - моно, все - моно. Что мы сделали? На авансцене выгородили то ли вагон, то ли нары, нары, нары, нары... Это стык его мира. Откуда он все знает: доходяг, забулдыг, летчиков, парашютистов? Уж не знаю, то ли он с ними кутил, летал, бродил... Это, конечно, уникальное качество. Он заставлял верить, что это все - его прожитая жизнь.

Гамлет должен был уникально и неповторимо возникать как-то из этого его мира... Страшно, что человек, создавший такой мир, тянулся все время Гамлета сыграть. Ему делался спектакль. Пожалуйста, дорогие гости, нам очень интересно вас послушать. Сами мы можем и без вас собраться, а с вами редко собираемся.

Борис МОЖАЕВ. Высоцкий был в двух ипостасях: он был артист и он был поэт. К сожалению, эту вторую, быть может, не менее важную его способность, многие стараются не заметить, упрекают, мол, в песнях Высоцкого не так ставились ударения, не та ритмика, не выдерживалась образность. Это - неверно. Были, конечно, у него песни слабее, но в лучших песнях - будь здоров как все выдерживалось. Я слышал его стихотворения и от него, и потом прослушивал - это очень серьезные стихи. Это зрелые стихи, по-своему чрезвычайно емкие, оригинальные, ни на кого не похожие. Стихотворение о насекомых - великолепно, одно из лучших стихотворений за последние годы. Высоцкий был - я хорошо его знал в этом плане - очень интересно мыслящий человек, возможно, это удивит - мыслящий как критик. В этом смысле его взгляды на театр, на литературу, на методы работы, на собственный подход к ней чрезвычайно интересны и оригинальны были: они тоже записаны, их надо иметь в виду.

Ваша задача, связанная с Гамлетом, очень емкая, и не менее интересна та, первая часть замысла, которую вы когда-то для него готовили: вагоны, нары. Только упаси Боже, чтобы эти нары были тюремными нарами. Эти нары должны быть - в том высоком и обиходном понятии русской жизни, то есть образ, связанный со всеми нашими переездами, все эти стройки, которые он безумно любил. Где он только не бывал: и на БАМе, и на Чукотке, и на Камчатке. И вот эта «нарная», так сказать, публика - перехожая, переезжая, охочая до больших дел, на этих коротких отдохновениях - чаще всего на нарах, в пути или в палатке, она была охочей и до очень серьезных разговоров и откровений - он на это шел, и он очень хорошо это понимал, и он очень хорошо это воспитывал в себе, и оттого у него такая поразительная многоликость образной структуры песенного жанра.

А теперь - эта вот самая наша неустроенность, наше постоянное стремление к чему-то дальнему, будущему, лучшему. Как Гоголь говорил, дураки же люди, которые мечтают о великом будущем, а серьезных, настоящих проблем не замечают и думают, что ход к этому будущему настолько легок, что на настоящее можно и плюнуть. Все это у Высоцкого было и просматривается во всем его творчестве.

И это вполне естественно, Юрий Петрович, что он тянулся к Гамлету, и Гамлет у него вышел, как говорится, не без вашей помощи, чрезвычайно современно звучащим. Та самая система: неприятие лжи, неискренности, непорядка, неустроенности - всего того, с чем связана жизнь человеческая, - она у Высоцкого в этой роли получила чрезвычайной силы звучание. Высоцкий звучал в Гамлете необычайно органично и даже как-то по-новому. И все это у Вас уже видится, и ВЫ это чувствуете, и чувствуете инстинктивно, и настроем, и уже в каких-то конкретных образах начало выражаться. Поэтому, мне кажется, дело пойдет! Надо смело идти. Мы все любим Высоцкого и театр так, что охотно подключимся в дело советами и мыслями. Это уже не только разговоры, а начало дела. Исполать!

Альфред ШНИТКЕ. Я очень мало его знал. Считанные разы слышал и видел в театре. Поэтому мне очень трудно пытаться найти выражение тому, каким должен получиться спектакль... Возникает опасность, что чрезвычайно заинтересованное душевное участие в нем и знание его может привести к тому, что спектакль будет держаться на какой-то очень большой эмоциональной волне, но нужно, чтобы у него был запас прочности. Чтобы спектакль шел долго, нужно попытаться подойти к нему с профессионально холодным отношением, делать его точно профессионально для того, чтобы он жил долго и запас прочности его держался не только на эмоциональном приеме, посыле, естественном для всех, но, вероятно, не столь долговечном, как еще и на точно рассчитанной конструкции, которая будет гарантировать каждый раз возникновение этого эмоционального посыла в каждом. Вот это единственное соображение, которое мне хотелось высказать вслух. И, кроме того, конечно, мне кажется, что опора на Гамлета - самый лучший, самый точный ход. Вот и все. Извините, к сожалению, я не имею права говорить долго и подробно: я его плохо знал.

Александр АНИКСТ. Все мы сходимся на том, что нужно уйти от того Высоцкого, который нравится обывателям и мещанам, вернее, от того, что они в нем видят и что хотели бы из него сделать. Всякий поэт где-то больше самого себя, больше собственной личности. Вот это большое и надо выявить. Практически, я бы подошел к этой задаче, может быть, с несколько эмпирического конца. Я бы проделал ту работу, которую уже начал Юрий Петрович. Я бы выбрал те 10-15 песен, в которых выражается самое существо его. И тогда поэт сам нам скажет, что в нем сильное и слабое. Мы вообще знаем, что в нем сильное: сильное в нем то, что народ почувствовал своего поэта. Именно народ. Потому его похороны стали событием в жизни народа, что он говорил о том, о чем официальная поэзия не говорит. Он говорил о всякой боли, об обидах, он говорил о том, что в жизни не получается. Он говорил о том, что люди, которых, казалось бы, списали со счетов, живут и хотят жить, и живут какой-то своей жизнью. Выявить в его поэзии вот то действительно человеческое, что там содержится, глубоко человеческое, и то, что действует одинаково и на людей высокообразованных и интеллигентных и на совершенно необразованных и неинтеллигентных. Там, где душа Высоцкого, душа поэта Высоцкого, чувствующего жизнь, чувствующего народ, чувствующего отдельного человека, - вот это и надо выявить. И это должно быть центром, и тогда отойдет на второй план вопрос о том, в какой мере совершенны его песни как стихи, и на первый план встанет он - художник, неразрывно сочетавший в себе поэтичность, музыкальность, артистическую выразительность, и душа его, которая пробивалась через все. Вот это Высоцкий - Высоцкий, который больше того Володи, какого мы знали. Надо найти костяк, тогда раскроется разнообразие речи, тот нерв, который ощущается всеми. Будет ли это воспроизведение Гамлета? Может быть, и хорошо пустить занавес... Но только как поэта его представлять нельзя. Он был человеком этого театра, он то, что составляет основу жизни этого театра.

Юрий КАРЯКИН. Я могу говорить о будущем спектакле пока только на уровне «мычания». Попробую определить, в какую сторону, куда это мычание направлено. Должно быть абсолютно неожиданное решение: не концерт памяти, не дорогое надгробие, не букет, а какое-то абсолютно неожиданное решение. Имеющее очень точный адрес. Может быть, я не так понял насчет обывателя, но, по-моему, одна из тайн Володи состоялась в том, что он обывателя умел превратить в человека. Народ - не есть обыватель, в значительной своей части. В этом вся тайна. В Евангелии сказано, по-моему, «Пришел не к здоровым, а к больным». Если вам удастся посредством этого спектакля ну хоть одного человека направить на путь истинный... Адрес должен быть, если угодно, - обыватель. И вот если в нем высечь все то, что удавалось Володе...

Смерть открыла нам поэта. Смерть певца открыла поэта. Но вот как бы не упустить возможность его подмены.

И еще об одном: мне кажется, что спектакля не может быть, не получится, если не будет конфликта. Какого - не знаю. Мне нравится этот контрапункт: Гамлет и вагоны. Эта странническая Русь и высота духа, но если не будет внутри конфликта, с человеком, который... Скажем, Володя вышел в путь, а потому у него появился собственный Сальери, который продал себя, не нашел себя, не знаю, но в спектакле должен быть в основе очень сильный, драматический какой-то конфликт. Не выдуманный...

И последнее - не забыть бы одну черту: он всегда «придуривался», якобы юродивость, но это была форма существования, форма провоцирования вас на что-то, и всегда была самоирония. В этом спектакле должна быть и самонасмешка.

Наталья КРЫМОВА. Мне когда-то сказал Шкловский о Маяковском: «Поэтов убивают дважды». Судьбы эти известны. И память о Высоцком не избежит этого. Жутковато, конечно. От многого хочется отстраниться. И та высота, на которой прошли похороны... Мы вечером остались вдвоем с Эфросом, промолчав весь день, не общались. А потом, когда приехали на дачу, я сказала: «Знаешь, мне хочется сказать такое слово... оно совершенно кощунственное» - это слово «праздник». Потом я то же самое прочитала у Карякина. На такой высоте внутренней я никогда не была. Почти невозможно это осознать, что это дано на один день, а что с завтрашнего дня начнется другое. И вот одна мысль к спектаклю... Очень точно говорили Валерий и Белла: надо делать произведение искусства о человеке, с которым все мы знакомы, но все его и не знаем. Чем отличается этот поэт от, может быть, даже больше, чем он по масштабу поэтов, - это поэт, рожденный театром. И данным театром, и театром вообще. Мы не знаем, как бы сложилась его жизнь, если бы он не попал на Таганку. Он слишком много впитывал от всех вас. Дальше он превращался в великого блудного сына, которого вы арканами, веревками, дисциплиной, рабочими установками - чем угодно - увлекали обратно. Он «привлекался» не только потому, что его тянули, а еще и потому, что он здесь родился и без этого не мог. А потом уходил - и вы находились чуть-чуть в отдалении... Равновеликими были, потому что вас много. И вот эти его постоянные уходы куда-то: не физические уходы, не только кино, и поездки, и прочее, другие компании, не театральные... Вот сейчас он при нас и он не с нами. Понимаете? Он один, и все его любят... Его все любят, и он абсолютно одинок. Он говорит за всех и, кажется, не сказал чего-то главного. Он как бы прожил очень мало, но прожил очень много. И ни один из нас ему в этом не подсобит. А рожден он тут. И все-все ручейки ваши, каждого человека - вошли в него. Тысяча спектаклей у него, для него, и роль их огромна - он знал весь мир, но он какой-то огромной частью рожден в этой комнате. Понимаете, «Дайте Гамлета», «Дайте Гамлета», «Дайте Гамлета сыграть» - это лепет поэта-ребенка. Путь поэта, рожденного театром, - это для меня какое-то серьезное очень обоснование к серьезной работе.

Мы должны последовать высокой поэзии Шекспира и Пастернака. Спектакль должен опираться на высоту русской поэзии вообще и на наше знание Высоцкого, на то, что вы уже - отдельно от него, и на то, что вы уже - в отсутствии Гамлета.

Юрий ЛЮБИМОВ. Спасибо, кто еще хочет сказать?

Алла ДЕМИДОВА. Вы говорили об опыте поэтических спектаклей. Мне кажется, что он будет мешать. Эти спектакли себя исчерпали, они кончились. Нужно говорить о том, какой ценой он пришел к бессмертию. Пропаганда, конечно, не нужна. Но о срывах, о резкостях умершего говорить не нужно. Нужно говорить о своих тупиках: о 40-летних, которые ищут и уперлись в стену. Гамлет - очень хорошая идея, трагическое ощущение, не высказанное словами то, что ощущается внутренним слухом.

Юрий ЛЮБИМОВ. Поэтические спектакли не кончились. Просто будем искать новые формы. Опыт не может быть в тягость. В тягость может быть только штамп. Спектакль пойдет своей колеей. У Володи есть такая песня - «Важно только идти по своей колее».

Борис МЕССЕРЕР. Какова интрига спектакля? Контраст между Гамлетом и самой поэзией Высоцкого - вот уже и конфликт. В этом уже заложена интрига. Встает другой вопрос: как соединить несоединимое? Выбор «Гамлета» - абсолютно точное решение. А мы можем участвовать только в создании связок.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Гамлет - вагон - очень остро и точно. Действительно, смерть показала, что он был связан не с толпой, а с народом.

Стенограмму любезно предоставил Театр на Таганке Юрия Любимова