Ларс и эллипс

То, что произошло в Каннах после показа «Антихриста» Ларса фон Триера, и расколом не назовешь. Скорее - страшным судом Лесной Эдем Пройдя фестивальную жизнь до середины, публика очутилась в темной чаще (там поселяются муж с женой, герои «Антихриста», в лесной хибаре под названием Эдем) и страшно возмутилась. Лютовала, называла провокатором, манипулятором и требовала у режиссера объяснений, в смысле показаний. Триер заикался (казалось, речь дается ему болезненно), но не отказался ни от чего: его фильм - лучший. А профессиональная публика не располагала необходимым для взвешенных суждений временем.

И что тут взвешивать: магия пошедшего судорогой экрана, говорящие зверушки, напрасные слова Уиллема Дефо и Шарлотты Гейнзбур, адресованные друг другу, и либеральный порядок слов, опрокинутый тоталитарным режимом изображения, не нуждающегося в наблюдателе. Абсолютный перевес мучительных, палаческих образов. Разрешите не пересказывать и лучше не читайте спойлеры - надо смотреть самим и не быть ни к чему готовыми. Осенью непременно покажут.

Месседж в буреломе

Ждали хоррора, были готовы и к крови, и к сексу, и к ереси. Теперь представьте, что ничего этого там нет, хотя глаза видят и совокупление, и травмы, и искажение физической материи - образа бытия, если хотите. Вся эта пластическая буквалистика нарочито утрирована и выполнена с таким омерзением, что уже знаешь: следующей жертвой станет связная история. Она у Триера расслаивается, как нездоровые ногти. Повествование прорастает сразу многими побегами, как волосы, и растет внутрь. Бурелом погребает под собой то, что здесь любят называть месседжем. Триер рассказывает, что он ничего не хотел сообщить. Так ведь и не сообщил ничего из того, в чем его уличили - в женоненавистничестве, охоте на ведьм.

«Антихрист» - тотальный семиотический подрыв в том смысле, в каком «слово было Богом». Все жесткие эпизоды, которые автоматически означают для зрителя насилие и ненависть, осмеяны и обескровлены для того, чтобы расчистить место для спонтанности, для восприятия, не стремящегося к пониманию. Фильм сделан так, будто взгляд Триера закатился. «Так зрелищем кровавым пьяны, сыты, глаза уходят в темные орбиты», - Шекспир, кажется, заметил. Но это его глаза и его, триеровский, способ не испортить зрение, пресыщенное готовыми образными конструкциями и настоящим насилием - насилием кинематографической риторики.

Экран разве что не потрескивал - казалось, по нему идут волны нервного электричества. Эта дисгармоничная версификация - попытка рождения поэзии в муках, в корчах, в гримасах панического смеха и языческого страха. Но тут мой союзник - Джон Китс: «Нам ненавистна поэзия, которая действует на нас откровенным принуждением, а в случае нашего несогласия словно бы засовывает руки в карманы штанов». Без штанов лучше.

Аккомпанемент для полубеса

В этом бурном контексте «Царю» Павла Лунгина, показанному в программе «Особый взгляд», внимания досталось меньше, чем предполагалось. Это очень традиционный фильм из породы исторических блокбастеров со слабым напряжением между двух полюсов, а вернее - двух параллельных линий. Одну тянет Петр Мамонов в роли царя-ирода, юродивого Ивана Васильевича, бьющегося в молитвенной падучей. Другая, несколько пунктирная, проложена Олегом Янковским в роли митрополита Филиппа, игумена Соловецкого, призванного Грозным в столицу.

Картина складывается интеллигентно: тут дискуссия о власти, там немного нервной острастки, стандарты соблюдены, все готово к тому, чтобы стать объектом полемики образованного сообщества, и сообщество являет готовность обсуждать фильм Лунгина как явление российской культурной жизни и актуальное гражданское высказывание. Не высказывание, конечно, - заявление, сделанное не вполголоса - в голос. Голосит Иван Охлобыстин в роли опереточного полубеса, вторит ему подавляющая и отупляющая своей громкостью музыка.

Все сказано ясно, прямо, четко, когда - иконой по лбу, а когда - медвежьим когтем по иконе. Пространство решено как его отсутствие: царь места себе не находит, царю как будто нет места на небе, Богу как будто - на земле, минус на минус дает хороший изобразительный плюс. Работа Лунгина утешительно немонументальна, оператор деликатен. Олег Янковский выглядит слегка растерянным митрополитом, выказывает чисто человеческую огорошенность перед стихией подлой, необъяснимой. Диссидентом при кровавой диктатуре выглядеть не старается. А иностранные корреспонденты отмечают храбрость режиссера, ступившего на тропу Эйзенштейна, автора классического «Ивана Грозного», и не стремящегося попадать след в след в священные лунки.

Еще более другие

Концептуальным дополнением этой программы стал показ внеконкурсной «Агоры» Алехандро Аменабара, посмевшего показать древних христиан другими - еще более другими, чем в его знаменитом триллере. В Александрии, где маяк и библиотека, в которой делает сенсационные астрономические открытия Рейчел Уайц, цивилизация готова сменить культурные коды. Мир буквально переворачивается, его облепляют черные насекомые-точки, двигающиеся по хаотическим линиям. Это буйные христианские черные бригады устраивают новый мировой порядок на плоской, по их мнению, земле.

Но режиссеру в том видится не замысел и не промысел, а все тот же хаос. Скандальные христиане в его фильме потрясают камнями, вспарывают животы иудеям и язычникам, в огне не горят и в воде не тонут, ненавидят женщин, убивают их, как сущих ведьм, будучи совершенно равнодушны к тому, по каким орбитам двигаются миры - круговым или эллиптическим. Не знаю как эллипс, а круг, по-моему, замкнулся.

19.05.2009 / ВЕРОНИКА ХЛЕБНИКОВА / КАННЫ Материал опубликован в "Газете" №89 от 20.05.2009г.