Соломон и Соломония:

«Скульптор Вадим СИДУР, - вспоминает вдова Сидура Юлия, - работал беспрерывно - как дышал. И работал легко. Я всегда поражалась: у него никогда не было творческих кризисов, всегда знал, что делать. Были две проблемы: одна - это здоровье, другая - всегда не хватало времени. Это единственное, что его лимитировало. Часто повторял: «Я не долгожитель, поэтому мне надо успеть сделать то, что намечено». Творил до последнего в буквальном смысле - в день перед смертью успел нарисовать четырнадцать рисунков».

Яувидела его только через неделю - коренастого темноволосого мужчину лет тридцати, показавшегося мне несколько суровым. Сразу бросилось в глаза, что у него довольно-таки кривая физиономия, несмотря на то что черная борода эту кривизну немного смягчала. У Розовского в одном его фельетоне было написано, что нельзя «Моральный кодекс строителя коммунизма» везде и всюду вывешивать - чуть ли не в бане. И Сидур нарисовал такую картинку: голый мужик со спины в бане с веником, а на стене написано «Моральный кодекс». Из-за этой картинки сразу начались неприятности. Александр Митта привел Шукшина. Он был тогда молодым и очень симпатичным. Волосы ежиком. Клетчатая рубашка. Тогда были модными узкие брюки, на нем же были какие-то невероятные клеши ОН ВСТРЕТИЛ ее, когда ему было тридцать три, а ей - семнадцать. Она только что окончила школу, за его же спиной была уже биография - фронт, страшное ранение, раскачивание между жизнью и смертью... Прожили они вместе почти тридцать лет - скульптор Вадим Сидур и его жена Юля. Она стала педагогом, долгое время работала учителем французского языка в известной когда-то в Москве спецшколе № 18 на улице Достоевского. Но когда Сидуру стало тяжело работать в одиночку, профессию пришлось бросить. На многие годы Юлия стала бессменным помощником мужа. Сегодня Юлия Сидур ездит в Германию, работает в архиве своего мужа при Бохумском университете. Ею написана грустная и светлая повесть «Пастораль на грязной воде» о скульпторе Соломоне и его супруге Соломонии, об их житье-бытье. В 89-м году в Москве в Перове, на Новогиреевской улице открыт музей скульптора. В 92-м неподалеку от музея установлен его «Памятник оставшимся без погребения» в честь погибших в Афганистане. При участии Юлии в музее Вадима Сидура издан сборник стихов Сидура «Самая счастливая осень». А сегодня музей планирует издать и другой его литературный труд - «Памятник современному состоянию». ...Мы сидим с Юлией Львовной в их квартире у Киевского вокзала, пьем зеленый чай с клубникой. Передо мной на стене висит картина, которую Сидур написал, когда им на двоих с Юлей исполнилось сто лет. Она так и названа «Ю + Д = 100». - Кто придумал сложить ваши годы? - Я, конечно. Хотя мы не придавали особого значения датам. Часто забывали про свои дни рождения. Дима умер 26 июня 1986 года, а хоронили мы его 28-го, и никто не вспомнил, что он в этот день родился. Во время похорон меня вдруг осенило: Боже! сегодня же 28 июня; вот и справили день рождения! - До знакомства с Сидуром вы уже знали, что есть такой скульптор? - Понятия не имела. Ведь это было советское время. Если художники были знаменитыми, то только официальные - Вучетич или Томский... Первый раз я увидела Сидура в 57-м году. После окончания школы мама устроила меня учеником продавца. Но я хотела чего-то еще, а не только вот такой обыденной жизни. Мне тогда очень нравились французские киноартисты, и я записалась в кружок французского языка при Библиотеке иностранной литературы, который вела реэмигрантка Наталья Васильевна Бодко. В кружок приходили как молодые, так и пожилые люди. Наталья Васильевна предпочитала заниматься с молодежью, но старики уже знали язык и были намного шустрее. Они просто жаждали говорить по-французски. Я обратила внимание на то, что некоторые из пожилых даже на фоне всеобщей советской серости в одежде выглядели чересчур бедными. Заплатанные пиджаки, валенки... Я тогда подумала: надо же, интеллигентные люди, жизнь прожили, по-французски говорят, а такие нищие! Один посетитель кружка, человек лет тридцати пяти, мне он тогда тоже показался старым, в отличие от пожилых людей, французского языка не знал совсем, но тем не менее все время старался выступать. Это был Владимир Лемпорт. Он начал подходить ко мне, заговаривать, а однажды после занятий пригласил меня и еще одну девушку к себе в мастерскую. Так я впервые попала в подвал на Комсомольском проспекте, где коллектив скульпторов под названием Лемпорт, Сидур, Силис работал как один автор, что-то вроде Кукрыниксов в скульптуре. До какого-то времени они даже не говорили, кто какую скульптуру сделал, подписывались работы тремя фамилиями или аббревиатурой ЛеСС. Но чаще всего произведения вообще никакой подписи не имели. Они были так не похожи на тот официоз, который нас тогда окружал, - портреты полководцев с орденами, доярок, сталеваров, пионеров с горнами, девушек с веслом и так далее. Никогда еще я не встречала столько сюжетов, как бы выхваченных из повседневной жизни, - женские и детские головки, матери с детьми, музыканты, танцующие, сидящие на скамейках, поломойки, чистильщицы, прачки... Много было обнаженных женщин и влюбленных парочек. Меня тогда это даже немного смутило своей откровенностью. Сидура в этот день в мастерской не было. Я увидела его только через неделю - коренастого темноволосого мужчину лет тридцати, показавшегося мне несколько суровым. Сразу бросилось в глаза, что у него довольно-таки кривая физиономия, несмотря на то что черная борода эту кривизну немного смягчала. Глаза внимательные и небыстрые. Своими негромкими словами и неторопливыми движениями этот человек несколько выделялся из общей легкомысленной атмосферы. Когда мы уселись на диван, я оказалась рядом с Димой и сразу начала с ним о чем-то бойко болтать. Таким образом я пыталась побороть свою застенчивость. Позднее Сидур мне объяснил: у них было заведено, что если кто-то приходит с девушкой, то другой уже на нее не претендует. В тот вечер Дима положил мне руки на плечи и спросил у Лемпорта: «Володя, ты не возражаешь, если я буду с Юлей?» Тот, к счастью, не возражал. - Вы помните, что он вам тогда говорил? - Он рассказывал, как Лемпорт описывал наш французский кружок, что там есть две смешные девчонки - одна обычная, а другая похожа на зайца. «Но ты совсем не похожа на зайца, - сказал Сидур, - ты похожа на сову». Еще он меня переспросил: «Тебе правда семнадцать лет?» Вид у меня был вполне юный - без косметики, две косички... Позже я поняла, что он боялся со мной чересчур сближаться из-за моего несовершеннолетия. И не без оснований. - Были какие-то сложности? - Через несколько месяцев нашего знакомства моя мать назначила Диме свидание. Ей не нравилось, что Сидур не проявляет серьезных намерений. Он в принципе боялся женитьбы как огня, считал, что это конец всякой свободы, и прежде всего творческой. А в конце их беседы мама произнесла фразу: «Я, конечно, пока жаловаться не буду, но...» Сидур, член партии, воспринял эту угрозу достаточно серьезно. Мы прошли через разрыв, но наши отношения сохранились. - А что с французским языком? - Дима очень ухватился за этот мой интерес, говорил: «Что же ты так и будешь всю жизнь учеником продавца?!» И начал заниматься со мной литературой и историей. Все-таки я была достаточно диковата, хотя очень много читала. Отец погиб на фронте. Мама работала продавцом и всегда повторяла: «Ой, Юля, хватит выдумывать, куда тебе учиться, иди работай». А Сидур в меня верил, подбадривал, убеждал, что я толковая и умная. - Как он за вами ухаживал? - Да никак особенно. Почти каждый день встречались в мастерской. Практически жили вместе. Вскоре в нашей совместной жизни начались испытания. Одно из них было то, что Лемпорт, Сидур, Силис уже явно не могли быть вместе - слишком разные люди, разные задачи и цели. А главное испытание - здоровье Сидура, с которым всегда было плохо. Помню, как только мы познакомились, не прошло и месяца, как он жутко заболел. Тогда я впервые попала в восемнадцатиметровую комнату на Петровско-Разумовской, где они с Лемпортом жили. В Диминой половине стояла раскладушка со страшным покрывалом сивого цвета, чемодан и на нем кружка. Табуретку для меня одолжили у соседки. Сам он был в полосатой пижаме, похожей на тюремную. Лицо его жутко распухло: давали о себе знать осколки в челюсти, голова была перевязана и только глаза сверкали. Температура под сорок. Я Диме говорю: «У тебя даже одеяла нет!» - «А где его купить?!» - отвечает он. С тех пор мы практически не расставались. Он не мог без меня и часа пробыть. Уйду куда-нибудь в магазин и если задерживаюсь, то уже звоню: «Дима, ты не волнуйся, я скоро приду». Ему звонят и спрашивают, когда можно с ним увидеться. «Ничего не могу вам сказать, жены нет дома, вот она придет, тогда...» - В вашу семейную географию входила только Москва? - Самый длинный наш маршрут - из Москвы в Алабино, из Алабина в Москву, с печки на лавку. У Сидура не было интереса к путешествиям. Многие побывали в Восточной Европе во время войны, но Сидуру и этого было не суждено - его ранило под Днепропетровском. В 68-м году пришло приглашение из Чехословакии. Мы сдали документы в ОВИР, и нам тут же отказали. Причин не сообщили. Но до нас доходили слухи, что кто-то из начальства увидел в одном пражском журнале фотографии работ Сидура и выяснял, как они туда попали. А у нас в то время была масса знакомых чехов и словаков. Пражская весна. Дубчек. Социализм с человеческим лицом. Они все время ездили к нам, привозили свои газеты, журналы, говорили, как у них хорошо, какая у них свобода и что скоро у нас будет то же самое. 21 августа 68-го года мы были в ужасном настроении, чуть ли не рыдали. Помню, как возвращались домой через парк «Динамо» и там поймали ежа. Назвали его чешским именем Зденек. Он долго у нас прожил в подвале. И вдруг на этом фоне приходит приглашение из Братиславы. Сидур говорит: «Они что, с ума сошли? Меня не пустили, когда было все нормально. Теперь же пришли наши танки, и я вместе с ними поеду в Чехословакию?! Ни за что не поеду!» - Долгие годы мастерская Сидура на Комсомольском проспекте была одним из мест притяжения для московской интеллигенции. - И не только московской... Много иностранцев приходило. Им хотелось увидеть не только Красную площадь или Третьяковку, но и какую-то менее официальную жизнь. И их приводил Юра Левитанский, переводивший многих восточноевропейских поэтов, или Инна Бернштейн, специалист по чехословацкой литературе. Приходило много немцев: ведь в Германии стоит больше всего Диминых памятников. Как-то был Новый год, нам некуда было пойти и мы справляли его в мастерской. Александр Митта привел Шукшина. Он был тогда молодым и очень симпатичным. Волосы ежиком. Клетчатая рубашка. Тогда были модными узкие брюки, на нем же были какие-то невероятные клеши. Наверное, специально такие брюки надел, только чтобы не быть как все. Они пришли уже подвыпившие, у нас еще добавили. Говорили, говорили. А потом Вася как даст кулаком по окошечку пожарного крана. Мы его еле успокоили. - Милиция и КГБ, наверняка, тоже наведывались? - Как-то Дима сказал, что хочет себе к 50-летию сделать подарок - самому про себя снять фильм. До этого мы все смеялись над тем, как в советской прессе отозвались на фильм, который сам про себя снял Ионеско. «Что мы можем сказать? - два часа маразма». Сидур сказал: «Вот я хочу такое же кино про себя». И в 74-м году он вместе со своим другом режиссером Олегом Киселевым с большими трудами, подпольно, этот фильм - на мой взгляд, абсолютно гениальный, - сделали. Мы устроили в подвале просмотр. Пригласили шведского журналиста Стига Фридриксона с женой и немецкого профессора Рольфа Фигута. Вдруг начались жуткие звонки в дверь. Мы быстренько накрыли кинопроектор рубашкой. Врывается куча народу с рациями. «Документы! Почему вы здесь находитесь?» - «Как почему! Я член Союза художников, это моя мастерская». - «Почему в такое время?» - «Потому что у нас ненормированный рабочий день». - «А вы кто?» - «Я жена художника». - «А где ваши документы?» - «Я их не ношу!» - «Почему вы ходите без документов?» - «А где написано, что их надо с собой носить?» Так мы пререкались. Потом они стали проверять документы у Стига и Рольфа. Рольф дико испугался, а Стиг был закален в общении с нашими властями: он считался ярым антисоветчиком, и его пасли. - Каким образом удавалось невыездному скульптору устанавливать свои работы за границей? - Первый памятник был открыт в 74-м году в немецком городе Касселе. «Памятник погибшим от насилия». В гостях у нас был антропософ Готфрид Бютнер. Когда он увидел небольшую модель этой скульптуры, сразу сказал, что будь у них такой памятник, его бы установили немедленно. Дима ответил: «Хорошо, если вы действительно сможете это осуществить, то я вам его подарю». Готфрид уехал. Потом выяснилось, что немцы специально создали в своем городе комитет по установке этого памятника. Готфрид сумел собрать деньги. И все получилось. - А как скульптуры проходили таможню? - Какое-то время современное искусство мало интересовало власти. Оно считалось такой дрянью, что его не жалко. Потом начались чрезмерные строгости. Нарисуешь картинку, и тебе говорят, что надо делать экспертизу. Поэтому многие модели перевозились тайно в багаже иностранных туристов или дипломатов. - Как наши власти реагировали на то, что памятники Сидура ставят за границей? - Молчали. Как воды в рот набрали. Делали вид, что это их не касается. Тогда было уже ясно, что Сидур - враг и законченный антисоветчик, и поскольку Дима никогда никаких политических заявлений не делал и не шел на открытую конфронтацию (он занимался только искусством), то власть его не трогала. До того, как в 67-м году он нарисовал портрет Солженицына, который потом напечатали в посевовском собрании сочинений Александра Исаевича. Дело было не в Сидуре, который сам по себе враг не очень большой, а в Солженицыне. И когда в 74-м году Сидура стали исключать из партии, то этот портрет стал последней каплей. - Тяжело переживал исключение из партии? - И да, и нет. С одной стороны, почувствовал облегчение и освобождение, с другой - было грустно, потому что разрушились юношеские вера и идеалы. Он начал вступать в партию в 42-м году, до ранения, учась в курсантском училище в Кушке. Приехали фотографы и сняли лучших курсантов на партбилет. Начался кандидатский стаж. Потом его ранило. И уже в Москве, учась в Строгановке, он окончательно вступил в партию. - У Сидура не возникало мысли об эмиграции? - Возникала и очень его угнетала. Ведь постоянно нервы трепали, что выгонят из МОСХа, отберут мастерскую. И мы к этому были готовы. Он советовался с Карлом Аймермахером, самым близким нашим другом из Германии: «Если меня начнут совсем допекать, что мне делать - уезжать или как?» Карл все серьезно продумал и написал нам письмо, что если случится эмиграция, то все у Димы будет в порядке, сможет жить или в Германии, или в Италии. Когда Сидур об этом прочел, то сильно обрадовался: «Теперь я знаю, что в крайнем случае есть возможность уехать, а сейчас уезжать не надо». - При жизни Вадима Сидура состоялась единственная его выставка в 56-м году, при жизни на родине установлено всего две его скульптуры, полузапретное имя, никаких государственных заказов, вы ушли из школы... На что вы жили, как зарабатывали? - Дима много и охотно работал как книжный иллюстратор. Первой книгой, которую Сидур оформил, была книга Ильи Зверева «Все дни, включая понедельник». Он с удовольствием иллюстрировал книги Юнны Мориц. Но когда он сделал ее сборник стихов «Суровой нитью», то все иллюстрации зарубили, и Юнна отказалась от услуг других художников и выпустила эту книгу без рисунков. Сборник стихов Юрия Левитанского «Кинематограф» с рисунками Сидура фигурировал в Постановлении ЦК по книжной графике как плохой пример. Хотя, чтобы рисунку пройти в печать, его семь человек подписывали. После оформления книги Владлена Бахнова Сидуру перестали давать работу. В 60-е годы к Диме очень хорошо относились в журнале «Юность», и Сидур много для них работал, иллюстрировал фельетоны Марка Розовского, Леонида Лиходеева. У Розовского в одном его фельетоне было написано, что нельзя «Моральный кодекс строителя коммунизма» везде и всюду вывешивать - чуть ли не в бане. И Сидур нарисовал такую картинку: голый мужик со спины в бане с веником, а на стене написано «Моральный кодекс». Из-за этой картинки сразу начались неприятности. Многие обратили внимание на его рисунки в «Юности» к повести Ицхокаса Мераса «Ничья длится мгновенье», посвященной полузапретной тогда теме еврейского гетто в Литве. «Вот когда я был знаменит на родине, когда рисовал в «Юности», - говорил потом Дима. Тогда же готовилась к изданию книга Анатолия Кузнецова «Бабий яр», и казалось, что именно Сидур должен ее иллюстрировать. Но его вызвал к себе художественный редактор и сказал: «Вам эту книгу делать не дадут». - Сидур делал потрясающие надгробные памятники. Эта работа тоже должна была приносить неплохой заработок? - Дима очень любил этот вид скульптуры. Он не делал портретов, считал, что надгробие кроме выражения чувств скорби по умершему близкому человеку должно быть произведением искусства, которое действует не только на родственников, но и на других людей. Ведь, с одной стороны, кладбище - интимное место, а с другой - очень публичное. Поэтому изготовление стандартных портретных памятников с фотографиями или просто с выбитой на полированной доске надписью его не интересовало. Вадим считал, что надгробный памятник отражает вечное чувство скорби, естественное для каждого человека. Очень многие не разделяют подобного мнения. Люди часто рассказывают об умершем, какой он был веселый, спортивный, как хорошо он командовал танком или управлял самолетом или какой он был замечательный министр связи и так далее. Поэтому на главном и самом официальном кладбище нашей страны, на Новодевичьем, так много посмертного оптимизма и даже юмора. - Кому было сделано первое надгробие? - Писателю Илье Звереву, который умер в 39 лет и похоронен в Переделкине. Последнее надгробие, установленное также в Переделкине, оказалось памятником не только Диминым родителям, но и ему самому. Еще были памятники ученым - академикам Е. Варге, И. Тамму и А. Фрумкину на Новодевичьем. Удивительно, как их удалось установить при советской власти. Сидуру интересно и легко было работать с родственниками и друзьями умерших ученых. Им не надо было объяснять, что такое образ и символ, что живой человек это одно, а скульптура другое. Скульптурный язык Сидура ими не только принимался, но и искренне нравился. Родственники академика Е.С. Варги вообще отказались от государственных денег на памятник, поэтому проблем не было. Выбитые из светло-серого гранита две очень простые геометрические колонны, одна повыше, другая пониже, изображающие мужскую и женскую фигуры, заканчивались склоненными друг к другу овалами голов. При всей условности и лаконичности этой формы достигалось главное - нежность, близость и духовная неразрывность двух людей. Эмилия Георгиевна, вдова академика Фрумкина, сама выбрала скульптуру Сидура для надгробия своему мужу. Она долго бродила по подвалу, пока не остановилась на бронзовой модели, изображающей две прислоненные друг к другу, тянущиеся вверх, очень напоминающие птиц, формы. Она считала, что именно эта скульптура отражает то состояние, в котором она находится после смерти своего мужа. Эмилия Георгиевна подарила нам свое удостоверение на посещение Новодевичьего кладбища. Так что мы могли водить туда своих друзей и знакомых. Скульптору, у которого там стоят свои работы, оказывается, удостоверения не положено. Не всегда все проходило гладко. Например, история с установкой надгробия академику Игорю Евгеньевичу Тамму. Памятник изображал одинокую фигуру в сером граните с напряженно откинутой головой. Одна рука опущена вдоль тела, другая заслоняет пробитое в груди отверстие. Интерпретировать такой памятник можно по-разному, но, главное, в нем есть боль, даже надрыв. При желании можно усмотреть протест. Памятник утверждали на художественном совете в Министерстве культуры. Чиновников и официальных скульпторов не устраивал ни дух, ни форма. Сидур, закаленный в битвах между творческими работниками, где ненависть друг к другу достигала шекспировских высот, воспринимал все спокойно. Но академику Виталию Гинзбургу, соратнику и другу И.Е. Тамма, было очень тяжело. Один из членов худсовета скульптор И. Рукавишников все повторял: «Какое имеет значение, что автор был знаком с покойным!» Проект был принят условно с тем, чтобы еще «доработать и показать». «Дорабатывать» подобный памятник невозможно, и все это понимали. Это означало, что будут тянуть и мешать, а денег платить не будут. Но физики сами собрали недостающие деньги. Осенью 73-го года мы с огромной печатью ГЛАВАПУ на планшете проекта прибыли на кладбище, где под проливным дождем установили этот памятник. - Скульптуры Сидура - это почти всегда открытая боль. Откуда в его искусстве было такое сильное трагическое начало, еще с военных времен? - Он довольно часто вспоминал о войне и, рассказывая, как бы от нее освобождался. Это были не романтические воспоминания. Убийство, грязь, невыносимые психологические перегрузки, дикое напряжение всех человеческих сил - вот что для Сидура война. Даже если тебя не убивают, то этот быт, эти окопы, эта еда... Дима ведь был на фронте пулеметчиком. У других где-нибудь, например в артиллерии, своей коллектив, друзья-товарищи, а у него в пулеметном взводе одна мясорубка, потому что человека с пулеметом в первую очередь хотят уничтожить. И все время новые люди, которые заменяют убитых. Но трагизм сидуровского творчества был связан не только с войной. Он часто повторял: есть художники, которые идут от искусства, а есть, которые от жизни. Первые проникаются чьими-то идеями и сами начинают творить. У них Достоевский, Данте... А Сидура мать с ребенком или идущая по улице девушка вдохновляли больше, чем Достоевский. Он говорил: «Зачем мне Данте, когда у меня свой ад». Та же война или тяжелые детские воспоминания... Детство Димино прошло на Украине, где в начале 30-х годов был страшный голод. Совсем маленьким он еще застал нэп, и в памяти того времени запечатлелись вкуснейшая простокваша или каких-то необыкновенных размеров груши. Потом все враз закончилось, и жизнь стала похожа на концлагерь. Голод, бедность. Одной из главных проблем была проблема штанов и галош. А в школе учительница говорила: «Дети, возьмите карандаш и вычеркните фамилию или зачеркните портрет такого-то или такого-то, кого в очередной раз посадили». Конечно, были и светлые воспоминания. Например, кружок рисования в родном Днепропетровске, где Сидур очень успешно занимался, и педагог, который был знаком с Маяковским, отмечал Димины успехи и предсказывал ему большое будущее. Сидур ничего ему в ответ не говорил, но про себя думал: ни за что не буду художником, а обязательно стану хирургом. - В творчестве Сидура столько высокой эротики, столько женских образов... Он был увлекающимся, влюбчивым человеком? - Очень. Ему безумно нравились молодые женщины. Всегда был влюблен. Но это ничему не мешало; наоборот, помогало в творчестве. - Вадим Сидур родился в 24-м году, умер в 86-м, то есть всю жизнь прожил при советской власти. И, наверное, никакой надежды не было на то, что в его стране когда-то наступят перемены? - Да. Так случилось, что свобода, возникшая вместе с перестройкой, его не коснулась. Хотя мы с интересом смотрели и слушали по телевизору выступление Горбачева на мартовском Пленуме ЦК, где он сказал, что нужны «новаторство в литературе и искусстве». Мы даже с Димой переглянулись - первые слова за многие годы. Но, к сожалению, жить Вадиму Сидуру в новую эпоху не пришлось.

Яувидела его только через неделю - коренастого темноволосого мужчину лет тридцати, показавшегося мне несколько суровым. Сразу бросилось в глаза, что у него довольно-таки кривая физиономия, несмотря на то что черная борода эту кривизну немного смягчала.

У Розовского в одном его фельетоне было написано, что нельзя «Моральный кодекс строителя коммунизма» везде и всюду вывешивать - чуть ли не в бане. И Сидур нарисовал такую картинку: голый мужик со спины в бане с веником, а на стене написано «Моральный кодекс». Из-за этой картинки сразу начались неприятности.

Александр Митта привел Шукшина. Он был тогда молодым и очень симпатичным. Волосы ежиком. Клетчатая рубашка. Тогда были модными узкие брюки, на нем же были какие-то невероятные клеши

ОН ВСТРЕТИЛ ее, когда ему было тридцать три, а ей - семнадцать. Она только что окончила школу, за его же спиной была уже биография - фронт, страшное ранение, раскачивание между жизнью и смертью... Прожили они вместе почти тридцать лет - скульптор Вадим Сидур и его жена Юля. Она стала педагогом, долгое время работала учителем французского языка в известной когда-то в Москве спецшколе № 18 на улице Достоевского. Но когда Сидуру стало тяжело работать в одиночку, профессию пришлось бросить. На многие годы Юлия стала бессменным помощником мужа. Сегодня Юлия Сидур ездит в Германию, работает в архиве своего мужа при Бохумском университете. Ею написана грустная и светлая повесть «Пастораль на грязной воде» о скульпторе Соломоне и его супруге Соломонии, об их житье-бытье. В 89-м году в Москве в Перове, на Новогиреевской улице открыт музей скульптора. В 92-м неподалеку от музея установлен его «Памятник оставшимся без погребения» в честь погибших в Афганистане. При участии Юлии в музее Вадима Сидура издан сборник стихов Сидура «Самая счастливая осень». А сегодня музей планирует издать и другой его литературный труд - «Памятник современному состоянию».

...Мы сидим с Юлией Львовной в их квартире у Киевского вокзала, пьем зеленый чай с клубникой. Передо мной на стене висит картина, которую Сидур написал, когда им на двоих с Юлей исполнилось сто лет. Она так и названа «Ю + Д = 100».

- Кто придумал сложить ваши годы?

- Я, конечно. Хотя мы не придавали особого значения датам. Часто забывали про свои дни рождения. Дима умер 26 июня 1986 года, а хоронили мы его 28-го, и никто не вспомнил, что он в этот день родился. Во время похорон меня вдруг осенило: Боже! сегодня же 28 июня; вот и справили день рождения!

- До знакомства с Сидуром вы уже знали, что есть такой скульптор?

- Понятия не имела. Ведь это было советское время. Если художники были знаменитыми, то только официальные - Вучетич или Томский... Первый раз я увидела Сидура в 57-м году. После окончания школы мама устроила меня учеником продавца. Но я хотела чего-то еще, а не только вот такой обыденной жизни. Мне тогда очень нравились французские киноартисты, и я записалась в кружок французского языка при Библиотеке иностранной литературы, который вела реэмигрантка Наталья Васильевна Бодко. В кружок приходили как молодые, так и пожилые люди. Наталья Васильевна предпочитала заниматься с молодежью, но старики уже знали язык и были намного шустрее. Они просто жаждали говорить по-французски. Я обратила внимание на то, что некоторые из пожилых даже на фоне всеобщей советской серости в одежде выглядели чересчур бедными. Заплатанные пиджаки, валенки... Я тогда подумала: надо же, интеллигентные люди, жизнь прожили, по-французски говорят, а такие нищие!

Один посетитель кружка, человек лет тридцати пяти, мне он тогда тоже показался старым, в отличие от пожилых людей, французского языка не знал совсем, но тем не менее все время старался выступать. Это был Владимир Лемпорт. Он начал подходить ко мне, заговаривать, а однажды после занятий пригласил меня и еще одну девушку к себе в мастерскую.

Так я впервые попала в подвал на Комсомольском проспекте, где коллектив скульпторов под названием Лемпорт, Сидур, Силис работал как один автор, что-то вроде Кукрыниксов в скульптуре. До какого-то времени они даже не говорили, кто какую скульптуру сделал, подписывались работы тремя фамилиями или аббревиатурой ЛеСС. Но чаще всего произведения вообще никакой подписи не имели. Они были так не похожи на тот официоз, который нас тогда окружал, - портреты полководцев с орденами, доярок, сталеваров, пионеров с горнами, девушек с веслом и так далее. Никогда еще я не встречала столько сюжетов, как бы выхваченных из повседневной жизни, - женские и детские головки, матери с детьми, музыканты, танцующие, сидящие на скамейках, поломойки, чистильщицы, прачки... Много было обнаженных женщин и влюбленных парочек. Меня тогда это даже немного смутило своей откровенностью.

Сидура в этот день в мастерской не было. Я увидела его только через неделю - коренастого темноволосого мужчину лет тридцати, показавшегося мне несколько суровым. Сразу бросилось в глаза, что у него довольно-таки кривая физиономия, несмотря на то что черная борода эту кривизну немного смягчала. Глаза внимательные и небыстрые. Своими негромкими словами и неторопливыми движениями этот человек несколько выделялся из общей легкомысленной атмосферы. Когда мы уселись на диван, я оказалась рядом с Димой и сразу начала с ним о чем-то бойко болтать. Таким образом я пыталась побороть свою застенчивость. Позднее Сидур мне объяснил: у них было заведено, что если кто-то приходит с девушкой, то другой уже на нее не претендует. В тот вечер Дима положил мне руки на плечи и спросил у Лемпорта: «Володя, ты не возражаешь, если я буду с Юлей?» Тот, к счастью, не возражал.

- Вы помните, что он вам тогда говорил?

- Он рассказывал, как Лемпорт описывал наш французский кружок, что там есть две смешные девчонки - одна обычная, а другая похожа на зайца. «Но ты совсем не похожа на зайца, - сказал Сидур, - ты похожа на сову». Еще он меня переспросил: «Тебе правда семнадцать лет?» Вид у меня был вполне юный - без косметики, две косички... Позже я поняла, что он боялся со мной чересчур сближаться из-за моего несовершеннолетия. И не без оснований.

- Были какие-то сложности?

- Через несколько месяцев нашего знакомства моя мать назначила Диме свидание. Ей не нравилось, что Сидур не проявляет серьезных намерений. Он в принципе боялся женитьбы как огня, считал, что это конец всякой свободы, и прежде всего творческой. А в конце их беседы мама произнесла фразу: «Я, конечно, пока жаловаться не буду, но...» Сидур, член партии, воспринял эту угрозу достаточно серьезно. Мы прошли через разрыв, но наши отношения сохранились.

- А что с французским языком?

- Дима очень ухватился за этот мой интерес, говорил: «Что же ты так и будешь всю жизнь учеником продавца?!» И начал заниматься со мной литературой и историей. Все-таки я была достаточно диковата, хотя очень много читала. Отец погиб на фронте. Мама работала продавцом и всегда повторяла: «Ой, Юля, хватит выдумывать, куда тебе учиться, иди работай». А Сидур в меня верил, подбадривал, убеждал, что я толковая и умная.

- Как он за вами ухаживал?

- Да никак особенно. Почти каждый день встречались в мастерской. Практически жили вместе. Вскоре в нашей совместной жизни начались испытания. Одно из них было то, что Лемпорт, Сидур, Силис уже явно не могли быть вместе - слишком разные люди, разные задачи и цели. А главное испытание - здоровье Сидура, с которым всегда было плохо. Помню, как только мы познакомились, не прошло и месяца, как он жутко заболел. Тогда я впервые попала в восемнадцатиметровую комнату на Петровско-Разумовской, где они с Лемпортом жили. В Диминой половине стояла раскладушка со страшным покрывалом сивого цвета, чемодан и на нем кружка. Табуретку для меня одолжили у соседки. Сам он был в полосатой пижаме, похожей на тюремную. Лицо его жутко распухло: давали о себе знать осколки в челюсти, голова была перевязана и только глаза сверкали. Температура под сорок. Я Диме говорю: «У тебя даже одеяла нет!» - «А где его купить?!» - отвечает он.

С тех пор мы практически не расставались. Он не мог без меня и часа пробыть. Уйду куда-нибудь в магазин и если задерживаюсь, то уже звоню: «Дима, ты не волнуйся, я скоро приду». Ему звонят и спрашивают, когда можно с ним увидеться. «Ничего не могу вам сказать, жены нет дома, вот она придет, тогда...»

- В вашу семейную географию входила только Москва?

- Самый длинный наш маршрут - из Москвы в Алабино, из Алабина в Москву, с печки на лавку. У Сидура не было интереса к путешествиям. Многие побывали в Восточной Европе во время войны, но Сидуру и этого было не суждено - его ранило под Днепропетровском. В 68-м году пришло приглашение из Чехословакии. Мы сдали документы в ОВИР, и нам тут же отказали. Причин не сообщили. Но до нас доходили слухи, что кто-то из начальства увидел в одном пражском журнале фотографии работ Сидура и выяснял, как они туда попали. А у нас в то время была масса знакомых чехов и словаков. Пражская весна. Дубчек. Социализм с человеческим лицом. Они все время ездили к нам, привозили свои газеты, журналы, говорили, как у них хорошо, какая у них свобода и что скоро у нас будет то же самое. 21 августа 68-го года мы были в ужасном настроении, чуть ли не рыдали. Помню, как возвращались домой через парк «Динамо» и там поймали ежа. Назвали его чешским именем Зденек. Он долго у нас прожил в подвале. И вдруг на этом фоне приходит приглашение из Братиславы. Сидур говорит: «Они что, с ума сошли? Меня не пустили, когда было все нормально. Теперь же пришли наши танки, и я вместе с ними поеду в Чехословакию?! Ни за что не поеду!»

- Долгие годы мастерская Сидура на Комсомольском проспекте была одним из мест притяжения для московской интеллигенции.

- И не только московской... Много иностранцев приходило. Им хотелось увидеть не только Красную площадь или Третьяковку, но и какую-то менее официальную жизнь. И их приводил Юра Левитанский, переводивший многих восточноевропейских поэтов, или Инна Бернштейн, специалист по чехословацкой литературе. Приходило много немцев: ведь в Германии стоит больше всего Диминых памятников. Как-то был Новый год, нам некуда было пойти и мы справляли его в мастерской. Александр Митта привел Шукшина. Он был тогда молодым и очень симпатичным. Волосы ежиком. Клетчатая рубашка. Тогда были модными узкие брюки, на нем же были какие-то невероятные клеши. Наверное, специально такие брюки надел, только чтобы не быть как все. Они пришли уже подвыпившие, у нас еще добавили. Говорили, говорили. А потом Вася как даст кулаком по окошечку пожарного крана. Мы его еле успокоили.

- Милиция и КГБ, наверняка, тоже наведывались?

- Как-то Дима сказал, что хочет себе к 50-летию сделать подарок - самому про себя снять фильм. До этого мы все смеялись над тем, как в советской прессе отозвались на фильм, который сам про себя снял Ионеско. «Что мы можем сказать? - два часа маразма». Сидур сказал: «Вот я хочу такое же кино про себя». И в 74-м году он вместе со своим другом режиссером Олегом Киселевым с большими трудами, подпольно, этот фильм - на мой взгляд, абсолютно гениальный, - сделали. Мы устроили в подвале просмотр. Пригласили шведского журналиста Стига Фридриксона с женой и немецкого профессора Рольфа Фигута. Вдруг начались жуткие звонки в дверь. Мы быстренько накрыли кинопроектор рубашкой. Врывается куча народу с рациями. «Документы! Почему вы здесь находитесь?» - «Как почему! Я член Союза художников, это моя мастерская». - «Почему в такое время?» - «Потому что у нас ненормированный рабочий день». - «А вы кто?» - «Я жена художника». - «А где ваши документы?» - «Я их не ношу!» - «Почему вы ходите без документов?» - «А где написано, что их надо с собой носить?» Так мы пререкались. Потом они стали проверять документы у Стига и Рольфа. Рольф дико испугался, а Стиг был закален в общении с нашими властями: он считался ярым антисоветчиком, и его пасли.

- Каким образом удавалось невыездному скульптору устанавливать свои работы за границей?

- Первый памятник был открыт в 74-м году в немецком городе Касселе. «Памятник погибшим от насилия». В гостях у нас был антропософ Готфрид Бютнер. Когда он увидел небольшую модель этой скульптуры, сразу сказал, что будь у них такой памятник, его бы установили немедленно. Дима ответил: «Хорошо, если вы действительно сможете это осуществить, то я вам его подарю». Готфрид уехал. Потом выяснилось, что немцы специально создали в своем городе комитет по установке этого памятника. Готфрид сумел собрать деньги. И все получилось.

- А как скульптуры проходили таможню?

- Какое-то время современное искусство мало интересовало власти. Оно считалось такой дрянью, что его не жалко. Потом начались чрезмерные строгости. Нарисуешь картинку, и тебе говорят, что надо делать экспертизу. Поэтому многие модели перевозились тайно в багаже иностранных туристов или дипломатов.

- Как наши власти реагировали на то, что памятники Сидура ставят за границей?

- Молчали. Как воды в рот набрали. Делали вид, что это их не касается. Тогда было уже ясно, что Сидур - враг и законченный антисоветчик, и поскольку Дима никогда никаких политических заявлений не делал и не шел на открытую конфронтацию (он занимался только искусством), то власть его не трогала. До того, как в 67-м году он нарисовал портрет Солженицына, который потом напечатали в посевовском собрании сочинений Александра Исаевича. Дело было не в Сидуре, который сам по себе враг не очень большой, а в Солженицыне. И когда в 74-м году Сидура стали исключать из партии, то этот портрет стал последней каплей.

- Тяжело переживал исключение из партии?

- И да, и нет. С одной стороны, почувствовал облегчение и освобождение, с другой - было грустно, потому что разрушились юношеские вера и идеалы. Он начал вступать в партию в 42-м году, до ранения, учась в курсантском училище в Кушке. Приехали фотографы и сняли лучших курсантов на партбилет. Начался кандидатский стаж. Потом его ранило. И уже в Москве, учась в Строгановке, он окончательно вступил в партию.

- У Сидура не возникало мысли об эмиграции?

- Возникала и очень его угнетала. Ведь постоянно нервы трепали, что выгонят из МОСХа, отберут мастерскую. И мы к этому были готовы. Он советовался с Карлом Аймермахером, самым близким нашим другом из Германии: «Если меня начнут совсем допекать, что мне делать - уезжать или как?» Карл все серьезно продумал и написал нам письмо, что если случится эмиграция, то все у Димы будет в порядке, сможет жить или в Германии, или в Италии. Когда Сидур об этом прочел, то сильно обрадовался: «Теперь я знаю, что в крайнем случае есть возможность уехать, а сейчас уезжать не надо».

- При жизни Вадима Сидура состоялась единственная его выставка в 56-м году, при жизни на родине установлено всего две его скульптуры, полузапретное имя, никаких государственных заказов, вы ушли из школы... На что вы жили, как зарабатывали?

- Дима много и охотно работал как книжный иллюстратор. Первой книгой, которую Сидур оформил, была книга Ильи Зверева «Все дни, включая понедельник». Он с удовольствием иллюстрировал книги Юнны Мориц. Но когда он сделал ее сборник стихов «Суровой нитью», то все иллюстрации зарубили, и Юнна отказалась от услуг других художников и выпустила эту книгу без рисунков. Сборник стихов Юрия Левитанского «Кинематограф» с рисунками Сидура фигурировал в Постановлении ЦК по книжной графике как плохой пример. Хотя, чтобы рисунку пройти в печать, его семь человек подписывали. После оформления книги Владлена Бахнова Сидуру перестали давать работу. В 60-е годы к Диме очень хорошо относились в журнале «Юность», и Сидур много для них работал, иллюстрировал фельетоны Марка Розовского, Леонида Лиходеева. У Розовского в одном его фельетоне было написано, что нельзя «Моральный кодекс строителя коммунизма» везде и всюду вывешивать - чуть ли не в бане. И Сидур нарисовал такую картинку: голый мужик со спины в бане с веником, а на стене написано «Моральный кодекс». Из-за этой картинки сразу начались неприятности. Многие обратили внимание на его рисунки в «Юности» к повести Ицхокаса Мераса «Ничья длится мгновенье», посвященной полузапретной тогда теме еврейского гетто в Литве. «Вот когда я был знаменит на родине, когда рисовал в «Юности», - говорил потом Дима. Тогда же готовилась к изданию книга Анатолия Кузнецова «Бабий яр», и казалось, что именно Сидур должен ее иллюстрировать. Но его вызвал к себе художественный редактор и сказал: «Вам эту книгу делать не дадут».

- Сидур делал потрясающие надгробные памятники. Эта работа тоже должна была приносить неплохой заработок?

- Дима очень любил этот вид скульптуры. Он не делал портретов, считал, что надгробие кроме выражения чувств скорби по умершему близкому человеку должно быть произведением искусства, которое действует не только на родственников, но и на других людей. Ведь, с одной стороны, кладбище - интимное место, а с другой - очень публичное. Поэтому изготовление стандартных портретных памятников с фотографиями или просто с выбитой на полированной доске надписью его не интересовало. Вадим считал, что надгробный памятник отражает вечное чувство скорби, естественное для каждого человека. Очень многие не разделяют подобного мнения. Люди часто рассказывают об умершем, какой он был веселый, спортивный, как хорошо он командовал танком или управлял самолетом или какой он был замечательный министр связи и так далее. Поэтому на главном и самом официальном кладбище нашей страны, на Новодевичьем, так много посмертного оптимизма и даже юмора.

- Кому было сделано первое надгробие?

- Писателю Илье Звереву, который умер в 39 лет и похоронен в Переделкине. Последнее надгробие, установленное также в Переделкине, оказалось памятником не только Диминым родителям, но и ему самому. Еще были памятники ученым - академикам Е. Варге, И. Тамму и А. Фрумкину на Новодевичьем. Удивительно, как их удалось установить при советской власти. Сидуру интересно и легко было работать с родственниками и друзьями умерших ученых. Им не надо было объяснять, что такое образ и символ, что живой человек это одно, а скульптура другое. Скульптурный язык Сидура ими не только принимался, но и искренне нравился. Родственники академика Е.С. Варги вообще отказались от государственных денег на памятник, поэтому проблем не было. Выбитые из светло-серого гранита две очень простые геометрические колонны, одна повыше, другая пониже, изображающие мужскую и женскую фигуры, заканчивались склоненными друг к другу овалами голов. При всей условности и лаконичности этой формы достигалось главное - нежность, близость и духовная неразрывность двух людей.

Эмилия Георгиевна, вдова академика Фрумкина, сама выбрала скульптуру Сидура для надгробия своему мужу. Она долго бродила по подвалу, пока не остановилась на бронзовой модели, изображающей две прислоненные друг к другу, тянущиеся вверх, очень напоминающие птиц, формы. Она считала, что именно эта скульптура отражает то состояние, в котором она находится после смерти своего мужа. Эмилия Георгиевна подарила нам свое удостоверение на посещение Новодевичьего кладбища. Так что мы могли водить туда своих друзей и знакомых. Скульптору, у которого там стоят свои работы, оказывается, удостоверения не положено.

Не всегда все проходило гладко. Например, история с установкой надгробия академику Игорю Евгеньевичу Тамму. Памятник изображал одинокую фигуру в сером граните с напряженно откинутой головой. Одна рука опущена вдоль тела, другая заслоняет пробитое в груди отверстие. Интерпретировать такой памятник можно по-разному, но, главное, в нем есть боль, даже надрыв. При желании можно усмотреть протест. Памятник утверждали на художественном совете в Министерстве культуры. Чиновников и официальных скульпторов не устраивал ни дух, ни форма. Сидур, закаленный в битвах между творческими работниками, где ненависть друг к другу достигала шекспировских высот, воспринимал все спокойно. Но академику Виталию Гинзбургу, соратнику и другу И.Е. Тамма, было очень тяжело. Один из членов худсовета скульптор И. Рукавишников все повторял: «Какое имеет значение, что автор был знаком с покойным!» Проект был принят условно с тем, чтобы еще «доработать и показать». «Дорабатывать» подобный памятник невозможно, и все это понимали. Это означало, что будут тянуть и мешать, а денег платить не будут. Но физики сами собрали недостающие деньги. Осенью 73-го года мы с огромной печатью ГЛАВАПУ на планшете проекта прибыли на кладбище, где под проливным дождем установили этот памятник.

- Скульптуры Сидура - это почти всегда открытая боль. Откуда в его искусстве было такое сильное трагическое начало, еще с военных времен?

- Он довольно часто вспоминал о войне и, рассказывая, как бы от нее освобождался. Это были не романтические воспоминания. Убийство, грязь, невыносимые психологические перегрузки, дикое напряжение всех человеческих сил - вот что для Сидура война. Даже если тебя не убивают, то этот быт, эти окопы, эта еда... Дима ведь был на фронте пулеметчиком. У других где-нибудь, например в артиллерии, своей коллектив, друзья-товарищи, а у него в пулеметном взводе одна мясорубка, потому что человека с пулеметом в первую очередь хотят уничтожить. И все время новые люди, которые заменяют убитых.

Но трагизм сидуровского творчества был связан не только с войной. Он часто повторял: есть художники, которые идут от искусства, а есть, которые от жизни. Первые проникаются чьими-то идеями и сами начинают творить. У них Достоевский, Данте... А Сидура мать с ребенком или идущая по улице девушка вдохновляли больше, чем Достоевский. Он говорил: «Зачем мне Данте, когда у меня свой ад». Та же война или тяжелые детские воспоминания... Детство Димино прошло на Украине, где в начале 30-х годов был страшный голод. Совсем маленьким он еще застал нэп, и в памяти того времени запечатлелись вкуснейшая простокваша или каких-то необыкновенных размеров груши. Потом все враз закончилось, и жизнь стала похожа на концлагерь. Голод, бедность. Одной из главных проблем была проблема штанов и галош. А в школе учительница говорила: «Дети, возьмите карандаш и вычеркните фамилию или зачеркните портрет такого-то или такого-то, кого в очередной раз посадили». Конечно, были и светлые воспоминания. Например, кружок рисования в родном Днепропетровске, где Сидур очень успешно занимался, и педагог, который был знаком с Маяковским, отмечал Димины успехи и предсказывал ему большое будущее. Сидур ничего ему в ответ не говорил, но про себя думал: ни за что не буду художником, а обязательно стану хирургом.

- В творчестве Сидура столько высокой эротики, столько женских образов... Он был увлекающимся, влюбчивым человеком?

- Очень. Ему безумно нравились молодые женщины. Всегда был влюблен. Но это ничему не мешало; наоборот, помогало в творчестве.

- Вадим Сидур родился в 24-м году, умер в 86-м, то есть всю жизнь прожил при советской власти. И, наверное, никакой надежды не было на то, что в его стране когда-то наступят перемены?

- Да. Так случилось, что свобода, возникшая вместе с перестройкой, его не коснулась. Хотя мы с интересом смотрели и слушали по телевизору выступление Горбачева на мартовском Пленуме ЦК, где он сказал, что нужны «новаторство в литературе и искусстве». Мы даже с Димой переглянулись - первые слова за многие годы. Но, к сожалению, жить Вадиму Сидуру в новую эпоху не пришлось.