Гамлет был толст, Гораций был шпион…

«Это было не так трудно, милорд. Понадобился маленький фокус с призраком, подмененное письмо, душеспасительная беседа с королевой да несколько капель яда, которым я смазал клинки перед поединком.

Ваши мнимые пираты, доставившие Гамлета обратно в Данию, исполнили задание безукоризненно. Единственную серьезную угрозу представлял заговор французской партии, но мне удалось вовремя устранить его предводителя, канцлера Полония, а молодой Лаэрт был не опасен».

В принципе, действительно не так уж много – для того, чтобы преобразить шекспировскую пьесу до неузнаваемости. Так сказать, «ряд волшебных изменений» и – 'заря, заря’! В результате – Клавдий вовсе не убийца брата. Отец Гамлета покончил самоубийством, узнав, что Гертруда изменяет ему с Клавдием. Вся история с убийством и призраком придумана для Гамлета Горацием. А толстый, неуклюжий Гамлет, беспечный повеса и прожигатель жизни, настолько наивен, что верит приятелю и исполняется праведным гневом.

«Ты, Гамлет, – лох, и сам того не знаешь», – вполне может воскликнуть Гораций. То есть настолько лох, что даже шпагой владеть не умеет, и премудростям фехтования обучает его все тот же Гораций, он же швабский Штирлиц, он же фон Дорн. Таким образом, далекий предок Эраста Петровича Фандорина блестяще выполняет свою миссию и возводит на датский престол норвежца Фортинбраса, на которого, оказывается, работает. Это и есть главная и тайная пружина всего происходящего. Трагедия превратилась в шпионский роман. Что, наверное, проще, чем детектив превратить в трагедию. Или по крайней мере настолько же легче, насколько редактировать легче, чем писать.

Опубликованный в шестом номере «Нового мира» акунинский «Гамлет» вышел отдельным изданием. Повторяется сценарий продвижения в массы предыдущего драматургического опыта Бориса Акунина – «Чайки». Следующий шаг – опять-таки учитывая историю «Чайки» – театральная постановка. Шум, правда, 'Гамлет’ вызвал гораздо меньший, но так и должно было быть. Весь эффект неожиданности уже съела 'Чайка’.

Впрочем, если идея (переписать хрестоматийную драму в детективном ключе, привязав ее так или иначе к фандоринскому циклу) и сценарий опубликования текстов совпадают, то вот сама редактура классиков имеет существенные отличия.

Чехов Акуниным дописывался. Продолжение «Чайки» рождалось из предположения, что Треплев вовсе не застрелился, а был убит. А убийцей мог быть каждый из персонажей. Что последовательно и доказывается. Кроме того, чеховский доктор Дорн легко превращался в фон Дорна и замечательно справлялся с ролью следователя, за исключением того случая, когда сам оказывался убийцей. Но этого требовала уже логика замысла.

С «Гамлетом» оказалось сложнее. Пришлось переиначивать всю трагедию и без веских на то оснований превращать в фон Дорна Горация. Получилось, прямо скажем, менее изящно.

Но все-таки пьеска вышла легкой и забавной. Особенно симпатичны Розенкранц и Гильденстерн. Офелия, по Акунину, – юродивая (или наивная до юродивости) еще до убийства Полония. А после убийства хочет улететь на метле. В общем, есть находки.

А потом шекспировский «Гамлет» знавал издевательства и покруче. Достаточно вспомнить недавно столь популярную и еще не вовсе забытую матерно-украинскую версию трагедии Леся Подеревлянского…

Акунинский опыт не должен пропасть так вот просто. Он заслуживает серьезного внимания. Правда, почему бы литературе не заняться тем, чем давно занимается театр. Текст автора – если он классик – для подавляющего большинства режиссеров не догма, а руководство к действию, обширное поле для экспериментов. Потому что поставить пьесу означает по-своему ее прочесть, по-своему интерпретировать и донести свою оригинальную точку зрения до актеров и зрителей. Для театра уже давно классическое произведение – то есть канонический текст – изначально ущербно, нуждается в поправках. В лучшем случае – в сокращениях. Новое – это переделанное старое.

Пора и литературе принять этот опробованный театром прием на вооружение. И не стоит ограничивать себя жанром драмы. Эпос тоже подходит. Взять хотя бы «Войну и мир» – богатейший материал. Роман Толстого, кстати, пытались дописывать. Зачем дописывать? Персонажей – пруд пруди, сюжетных линий – запутаться можно. Редактируй, переделывай и сокращай. Режиссеры уже внесли свой вклад. Петр Фоменко поставил спектакль 'Война и мир’. Начало романа. Сцены’. Но ведь это действительно только начало, почин, так сказать. Кто мешает написать, скажем, так: 'Война и мир’. Конец романа. Эпизоды’? Или так: 'Война и мир’. Середина романа. Фрагменты’? Или даже так: 'Война и мир’. На батарее капитана Тушина. Рассказ’? Словом, твори, выдумывай, пробуй, публикуй. Толстой, между прочим, сто томов написал…

Классику пора редактировать. Пора ее заново прочесть. Каждая литературоведческая концепция, каждое творческое видение заслуживает своего воплощения. Подумайте, сколько еще неизведанного! А если представить, что каждое новое прочтение, давшее новое произведение, будет еще поставлено на сцене и, в свою очередь, интерпретировано – просто голова идет кругом от неожиданно открывающихся возможностей. Редактура способна восполнить скудость воображения! Классика – конструктор для истинного литератора! Наш мэйнстрим – Толстой и иже с ним... Примерно так.