Дополнительные материалы

Воистину сардоническое совпадение: 24 мая не только день рожденья Бродского, но еще и ставший отныне государственным праздник славянской письменности и культуры. Мало на свете есть вещей, более тесно связанных и менее совместимых.

Не хочется много о дне. Потому что опять Лужков на скверном славянском поорет чушь, потому что опять перекрыли движение в городе, чтобы опять по нему маршировали православные хоругвеносцы и иже с ними. Потому что опять по разнарядке казенными автобусами свозят подпадающих под номенклатуру молодежь и подростков, потому что памятник Кириллу и Мефодию по уродству своему может соперничать разве что с памятником Жукову у новосляпанных Иверских ворот. По всему не хочется. Но трудно не заметить.

Татьяна Малкина

За свою карьеру Татьяна Малкина поменяла разные виды СМИ и во всех из них добилась успеха и известности. Юная журналистка «Независимой газеты» прославилась смелым поступком в августе 1991 года, когда на пресс-конференции ГКЧП в лоб спросила путчистов: «Вы понимаете, что ночью совершили переворот?» Спустя несколько лет вместе с коллегами создала газету «Сегодня». В 2001 году основала и стала главным редактором первого постсоветского толстого журнала «Отечественные записки». С марта 2007 года — ведущая передачи «Ничего личного» на канале ТВЦ.

Когда в жизни Бродского уже произошли события, навсегда предопределившие его жизненный путь, меня еще не было на свете. Но я полюбила его, как только научилась читать стихи (не Барто). И любила и буду любить. Безмолвно, безнадежно, то ревностью, то робостью томима....

Когда мне было жалких шестнадцать, в жизни моей появился огромный друг. Он жил в комнате в коммуналке в Столовом переулке, работал программистом, а потом учителем, пел и играл на гитаре, колотил стену, пытаясь в рамках экзотического тогда ушу сделать костяшки нежных еврейских рук нечувствительными к боли, воспитывал чужих детей, переводил Т. С. Элиотта (к слову, блестяще).

А в свободное от всего этого время, под шорох тараканьих лап и злые крики татарки Раи на заплесневелой кухне (а муж Раи, увы, был карлик и мент Коля, так что к крикам приходилось относиться бережно и с пониманием) мой друг бесконечно и неустанно перепечатывал на «Эрике» Бродского. Пять экземпляров под копирку – в нарушение всех санитарных норм, потому что пятый, слепой, предназначался мне. Это был как уже изданный Ардисом, так и загадочно появлявшийся из-за железной мировой закулисы совсем новый Бродский. И это было счастье. И наизусть все.

Помню, друг позвонил мне ночью, разбудив всех домашних, сказать про Нобелевскую премию. И я заорала так, что родителям пришлось забыть про сон, и, кажется, это был первый раз, когда мы втроем сели за кухонным столом и торжественно выпили какого-то алкоголя.

Потом я выросла, выучилась, купила много курточек для папы Карло и обзавелась дерзкой мечтой увидеть Бродского и потрогать его. Просто потрогать, например за обшлаг рукава. Или подобрать пепел, упавший с его сигареты, и навсегда сохранить его в фиале с притертой пробочкой. Или — чем черт не шутит,— сказать ему: «Здравствуйте».

Или.... И вот-вот уже, казалось, я могла попасть то в Нью-Йорк, то в Венецию, и уже я знала близко людей, которые трогали его... И как-то все назревало и собиралось. И уже не мой друг, а другой совсем мужчина, центр моей вселенной и моя любовь с большой буквы, приехал из Нью-Йорка и рассказал мне, какой не очень-то приятный тип этот Бродский вообще-то. И мы впервые поссорились, и это была одна из трех настоящих ссор за десять лет любви. И уже поползли слухи, что Бродский серьезно думает наконец приехать. И я строила сложные планы проникновения самозванки на бал поэтов. И уже все устроила. Но он умер.

Признаться, я до сих пор не оправилась и не смирилась. Все эти годы я тихо уговаривала себя, что он, скорее всего, мне все равно не понравился бы и, может быть даже, разбил бы мое сердце. У него раздражающая манера говорить вопросительное-сорняк «да?» в конце фразы, у него толстые запястья и пепел в ноздрях. Ему явно присущи надменность, рассеянность в отношении людей на фоне безукоризненной внимательности к смыслам, глаза готового быть распятым, тщеславие, показной аскетизм, пижонство, цинизм, романтизм, гордыня, смирение, суета, распущенность, дисциплина, жесткость, мудрость. Типичный питерский еврейский невротик времен распада империи, в общем. Гений, черт бы его побрал, который имеет и право быть неприятным. Все равно по-прежнему дико хочется тронуть за обшлаг рукава.

Кто, в каком эротическом сне, мог бы представить себе, что в той самой стране, которая не только гнобила его, но и вовсе выкинула вон, в день его несостоявшегося семидесятилетия телевизионные каналы, об источниках финансирования которых даже патанатом человеческих душ Бродский вряд ли хотел бы знать подробности, будут соревноваться в показах документальных фильмов про него?
Тут, казалось бы, надо радоваться. Но не выходит. И фильмы-то так себе— крупицы пронзительной правды перемешаны с компостом банальностей и преют в нем. И друзья-биографы те еще: так и норовят, видимо, суровой справедливости ради, пульнуть какашкой-другой в могилу на острове. Или режиссер задумчиво и дружелюбно предполагает, что, будь советские правители попросвещеннее, Бродский мог бы стать для Брежнева тем, кем Державин стал в свое время для Екатерины...

Но главное— то проступающее через все картинки и идиотские закадры одиночество Бродского, которое не могут скрыть ни умелые, ни тем более неумелые документалисты. Ледяное космическое, оно же— экзистенциальное человеческое, одиночество поэта, ради которого в частности, и потрудились в свое время братья Кирилл и Мефодий, собственно. Которые были не то греками, не то славянами, не то тюрками, не то булгарами – не суть важно. Важно лишь то, что они, согласно некоторым историческим источникам, создали для нас глаголицу, из которой пошло быть все. И Бродский тоже. Или не «тоже», а «и наконец»?

Не знаю даже, может, и славно, что он умер. Потому что он никогда не узнает, что и теперь, как и прежде, даже отправь ты градоправителя столицы Российской империи в бессрочную ссылку за Полярный круг лишь с томиком Бродского в качестве развлечения, тот скорей найдет и обустроит полярных пчел, нежели прочтет хоть одну строку, вышедшую из-под пера означенного тунеядца... И что на родине поэта все не становится лучше, и по-прежнему, как пчелы в улье опустелом, дурно пахнут мертвые слова.

...и при слове «грядущее» из русского языка
выбегают мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких зим уже безразлично, что
или кто стоит в углу у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное «до»,
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как даренной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.

Сходите сюда....

P.S. Спасибо вам, дорогие наши Кирилл и Мефодий. Низкий вам поклон за письменность в целом и за то, что Бродского не было бы без вашей глаголицы, в частности. И, пожалуйста, не могли бы вы устроить так, чтобы в следующем году эти ужасные люди, которые разбирают кириллицу лишь немного, для празднования в вашу честь не перекрывали половину стольного града?

P.P.S. В документальном кино «Остров Бродского», показанном 24 мая на Первом канале, содержится неточность, с моей точки зрения, граничащая с диффамацией. Прелестная украинская жительница Венеции по имени Люда, которая утверждает, что лишь она одна ухаживает за могилой Бродского, возможно, и права формально: вряд ли кто-то, кроме нее, заботится о цветнике на этом заброшенном и угрюмом кладбище. Но визитеры идут нескончаемым потоком. Я была там зимой. Видела море букетов, краюху заплесневелого черного хлеба, пять сигарет «Честерфилд», шесть свечей, три шариковые ручки, много почты для И. Б. в его железном почтовом ящике— как от русскоязычных корреспондентов, так и от англоязычных, как поэзия, так и проза, камушки на памятнике по еврейскому обычаю. Нет другой такой намоленной могилы на этом прекрасном и никому не нужном грустном кладбище. Аминь.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU