Оригинал материала
Нужно быть несерьезным
Говорят, разрушены прежние литературные коммуникации, по которым прежде художественная информация перетекала от писателя к читателю. Читателя нынче формирует мода, шум, скандал. У писателей и критиков самовыражение и словоизлияние подменяют смысл, идею. Серьезная словесность затаилась и обособилась.
В общем - разлад.
С другой стороны, что значит серьезность? Вряд ли кто в ближайшее время прочтет последнего нобелевского лауреата венгра Имре Кертиса. И не только потому, что пока его никто не издает (единственное издание, вышедшее в «Тексте» еще до вручения писателю Нобелевской премии, осталось совершенно не замеченным). Ведь встретили абсолютным безразличием «Евангелие от Иисуса» нобелевского лауреата Жозе Сарамаго. И, кстати говоря, на мой взгляд, совершенно справедливо.
Вместо Сарамаго читают Паоло Коэльо (или читали, поскольку, кажется, притчевая легковесность последнего несколько приелась). Предпочтение вполне справедливое. Нудное (пусть и академически выверенное, «классическое» письмо) нобелевского лауреата вызывает скуку и недоумение. От серьезности здесь только тон, просодия. Однако интонация и правильная речь никогда не спасали от банальности, от красиво поданной благоглупости.
Сарамаго столь же глубок, как и Ренан. Вероятно, для некоторых это подтверждает философскую значительность маститого португальца. И даже оправдывает претенциозное название романа, позитивистский взгляд и психологический подход к евангельскому сюжету. Пусть так. Только Ренан был гораздо раньше.
Можно придумывать какие угодно социологические и эстетические аргументы в пользу серьезности и значительности, которой не хватает критикам, писателям, читателям, наконец. Можно убедительно доказывать, что исключительную роль, которую раньше играли толстые журналы, сегодня не играет никто включая сами эти толстые журналы. Сарамаго все равно читать не будут и Кертиса не прочтут.
Вообще объявление очередного нобелевского лауреата чаще всего рождает не радость и восхищение, а недоуменные вопросы - кто это и почему именно его? Почему Кертис? Почему Сарамаго? Почему Дарио Фо, а не Умберто Эко? И кто этот китаец, пишущий по-французски?
Впрочем, с премиями всегда так.
Публика идет за модой. По этому поводу, конечно, можно и погрустить. Но, с другой стороны, куда ей еще идти? Ведь она и одевается, глядя в модные журналы, и худеет, выбирая модные диетные технологии («Группа крови на рукаве…»). Публика падка на обманы и клюет на рекламные «99 F».
К слову сказать, только что появился очередной свежий Фредерик Бегбедер. Две его книжки (два его произведения или его роман и сборник рассказов - если так кому-то больше нравится) только что вышли в издательстве «Симпозиум»: «Воспоминания необразумившегося молодого человека» и «Рассказики под экстази». О серьезном там тоже есть.
«И вот тогда-то произошло нечто странное. Самый Великий Французский Писатель из Ныне Живущих бросился к группе молодых регбистов, которые стояли, облокотившись на стойку, в баре «Рубенс» на улице Мазарини. Он схватил их за воротник и принялся осыпать ругательствами. Очень скоро здоровенные спортсмены перестали смеяться и начали его подталкивать руками. Поскольку он сопротивлялся и продолжал обзывать их педиками, гомушниками, отморозками и бздунами, от тычков они быстро перешли к ударам кулаком в лицо, ногами в живот и пах, головой в нос. Я потихоньку сел в уголке бара и оттуда наблюдал, как регбисты вчетвером высаживают лобовое стекло какой-то машины, используя для этого череп Самого Великого Французского Писателя из Ныне Живущих» (Фредерик Бегбедер. 'Рассказики под экстази»)
Не слишком элегантное обращение с величием, с литературой, не говоря уже о писателе.
В «текстах» Бегбедера, как правило, описывается серия бесчинств. Описывается легко и весело, хотя сами бесчинства могут носить мрачноватый, жестокий характер. Впрочем, крайности в его романах сходятся, и любовное счастье - о котором чаще всего и прежде всего мечтают его герои - может оборачиваться убийством. И не вполне понятно, где проходит грань между панурговским карнавалом и криминальной хроникой.
Бегбедер обожает перечни и перечисления. Его герои действуют среди хаоса знаков и символов. За каждым именем, за каждой вещью уже скрыт некий смысл. Поэтому не обязательно рассуждать - достаточно назвать: «Список затронутых в дороге тем разговоров: непомерные цены на пиво в поездах; последний роман Сан-Антонио (Торт с волосами на заказ); ненависть к рекламе и к тем, кто ее делает; кто с кем спит; ненависть к Магритту, Бюффе, Вазарели и Сезару; самоубийство; убийство; ближайшие праздники; Казанова, Дон Жуан, Роже Вадим…»
Так же легко, через запятую или точку с запятой Бегбедер перечисляет оргийные жесты, движения и поступки.
Откуда эта вызывающая легкость, эта небрежная россыпь знаков культуры, беззаботно веселое описание богемных безобразий, беззастенчивости в сексе, безудержности в алкоголе? Откуда эта поэтика «экстази», где вслед за головокружительной легкостью кайфа наступает унылая и тупая боль отрезвления?
И почему о серьезном нужно говорить легко, и почему всякая серьезность внушает тоску и уныние, и почему «умное» слово нужно ставить в кавычки, а громкое имя произносить со смешком; и почему книг много, а читать нечего, и почему…
Впрочем, здесь кончается литература и начинается жизнь. Или социология.
27.02.2003 / Николай Александров