Оригинал материала
Умер Кулиджанов
Первый раз я увидела Кулиджанова на пробах к фильму "Отчий дом". Моя сестра в этот день пошла в церковь, поставила свечку Николаю Угоднику, чтобы меня на этих пробах утвердили.
Сестра у меня сильно верит, а я так - ни то ни се, но попросила ее пойти свечу поставить. Очень хотела сниматься у Кулиджанова.
Мы ходили из угла в угол, переживали. Все знали, что будет сниматься фильм из колхозной жизни, а тогда колхозницы были для нас, как королевы. И Стеша, которую мне предстояло сыграть, тоже казалась мне королевой.
Актеров он выбирал очень тщательно. Я, честно говоря, не понимала, как он, человек, далекий от сельской жизни, будет снимать фильм о деревне. Он поодиночке вызывал на собеседование. Захожу, говорю: "Здравствуйте!" И обомлела. Вы не представляете, какие у него были красивые глаза! Он грузин с голубыми глазами: это считается высшим классом у грузин! А волосы были пепельными. Мы застали еще то время, когда у него были волосы. Взгляд был пронзительный, умный, он как расчленял твою душу и заглядывал туда. Я думаю: "Чего это, не успела я войти, а ты мне уже глазки строишь?" Его глаза, казалось, специально принимали такое выражение, чтобы женщина заволновалась. А он, оказывается, на всех так смотрел! И на собаку, и на дверь, и на директора картины. У него были необычайные, сексуальной красоты глаза!
И вторая поразительная деталь у него была: руки. Их надо было рисовать, лепить! В них поразительно сочеталась мужская сила с нежностью. Ну такой красоты необычайной руки! Он со мной говорит, а сам в тетрадку пишет. А я взгляд оторвать от рук не могу. Думаю: "Господи, куда я попала: в глаза смотреть нельзя - сразу в обморок падаешь. На руки - тоже опасно!"
Голос у него был тихий. Я не помню, чтобы он повысил на кого-нибудь голос. И этим тихим голосом он добивался всего, чего хотел.
Он с актером работал, как с самым близким другом. Он как голодному человеку кусок хлеба; как лечат родную мать, подавая ей лекарство в стакане, так он подавал актеру интонацию, содержание эпизода и идею всей картины. Мы на него смотрели с открытым ртом.
В него была влюблена актриса, игравшая главную роль, Люда Марченко. Ну так была влюблена, что все время плакала. Моя сестра Наташа (я ее взяла на каникулы, чтобы она у нас в массовке подработала) с ней дружила и ее успокаивала, приводила в чувство: "Людочка, он же женат, у него двое детей!" Ничего не помогало. Я однажды видела, как она головой об забор билась. А он подходил к ней, вытаскивал платок носовой (всегда белоснежный, всегда наглаженный) и вытирал ей сопельки. Говорил ей: "Ну-ка, сморкнись хорошенько!" Она влюбленными глазами смотрела на него и сморкалась.
А однажды, еще в начале съемок, она положила голову ему на грудь и сказала: "Лев Александрович, как же мне теперь жить - целая картина впереди, а я так вас люблю!" А он отвечает: "Ну так это же хорошо. Еще впереди целая картина, сколько ты можешь меня любить. А главная прелесть в том, что у тебя есть время и на то, чтобы меня разлюбить".
Он всегда приходил на съемку готовым. А я уже накушалась к тому времени таких режиссеров, которые не знают, как снимать, и начинают на актеров орать.
А иногда - ты видишь по его глазам, что он ноченькой темной водочки выпил. У него увлажнялись глаза иногда. Например, когда при нас на съемке один ребенок упал и голову разбил о камень. Или, например, в кадре попадешь в "десятку", как ему бы хотелось - тоже увлажнялись глаза. От соединения двух душ.
Он был настоящим грузинским интеллигентом. Грузинскую интеллигенцию я хорошо знаю. Они хороши, элегантны, пластичны! Я даже пять лет была замужем за грузином. Хоть я сама из деревни, но влюблялась я всегда в интеллигентных людей. Мой будущий муж читал на вечеринке Байрона на английском языке, я потом всю ночь не спала - влюбилась! Всегда я влюблялась в Сократов.
Я замечала, что как экземпляр я Кулиджанову интересна. Он ловил момент, чтобы вместе под акацией постоять, пока готовят площадку для съемки. Он позовет меня к себе. А я иду и чувствую, что рада, что он меня позвал. И чувствую, что он не только про картину будет говорить. А какие-то волны летают между нами. Но никогда он не позволил себе "подать сигнал", как обычно ваш брат мужик умеет.
К нему приезжала жена, она привозила детей. Он гулял с ними, и такая улыбка у него была - она призывала всех восхищаться его детьми.
Мне его картина "Карл Маркс. Молодые годы" не понравилась. Я после просмотра сразу убежала, я бы не смогла произнести эти слова, что фильм мне не понравился. После этой картины он сник. Он ведь раньше цвел, как цветок.
А после этой картины у него был вид, будто он на базаре что-то стырил. Соврал он в этом фильме. Я немного отклонюсь в сторону, чтобы вам стал понятнее конфликт, который пережил Кулиджанов.
Иду я как-то по коридору "Мосфильма", навстречу мне Сережа Бондарчук. Озабоченный, хмурый. Кричит: "Нонка! Ты представляешь! Заставляют в партию вступать! Грозят закрыть "Войну и мир"! Вот б..., а! " И ему пришлось в партию вступить.
А меня однажды вызывает в горком партии какой-то высокий чин и говорит: "Вы, гражданка Мордюкова, себе больше не принадлежите." Я думаю: "А кому?" "Вы теперь принадлежите народу." Я недопонимаю... "Вы теперь народная артистка. И должны вступить в партию." Вот тут мне не хватило хитрости. Я посмотрела в окно, на падающие кленовые листья, и ничего не ответила.
Долго, очень долго, не один годок ходил он без работы. Ему говорили: "Ну что, Кулиджанов, опять будете снимать "Отчий дом"? Он отвечал грустно: "Да нет, вторую серию мне не написали".
А однажды Кулиджанова, помню, встречаю, идет - каменный. Идет с открытым ртом, глаза распахнуты. Говорит: "Нонка. Я буду снимать фильм." Я радуюсь: "Правда?" Он: "О Карле Марксе". И я не знала, что ему сказать.
И вот после этого фильма он выглядел так, как будто одного дела наелся. Он был очень удручен своим произведением. Он все понимал, он знал цену этому фильму. И после этого он скис. Очень переживал. А потом стал чиновником. Ушел оттуда. Решил писать.
Начал легкие лечить. Я всегда его сопровождала в экспедициях на "поддувание" - подавала кислород, чтобы ранки в легких затягивались. И в этом находила выход своему увлечению им. Но только в этом. Но игра, конечно, велась. Помню, жду его у телеги, а сама, конечно, делаю вид, что с кем-то болтаю, чем-то увлечена. А сама смотрю набок. Смотрю, выходит Кулиджанов и сразу спрашивает: "Где Нонна?" Тихо так спрашивает. Но я услышала...
После этого "поддувания" он всегда был бледный, осунувшийся. Так хотелось ему руку положить на плечо, даже не потому что это был Кулиджанов, а просто живой человек, которому больно. Но я ни разу этого не посмела сделать.
А тарахтел он со мной много! Понимали мы тогда друг друга. Он так заразительно хохотал! Очень любил мой юмор.
Дырка у него была на свитере справа на бедре. Она была хорошо, аккуратно заколота английской булавкой. Когда мы уезжали на съемки, он, естественно, оставлял семью и ухаживал за собой сам. Пуговицы он неправильно пришивал, шил нитками поверх пуговицы! А потом застегнуть не мог. Я говорю: "Лев Александрович, вы пуговицу неправильно пришили". Он молча снимает рубашку, протягивает мне, и я ему зашиваю.
Некоторые думают: "Ну, в кино, там, наверное, все... со всеми" Нет-нет-нет! Страшнее всего - духовная близость. Когда утром встаешь и знаешь, что просто увидишь, просто удивишь какой-то фразой, - это для тебя душевная премия. И когда в кадре скажешь впопад - боковым зрением видишь, как Кулиджанов встал от восхищения. Вот это единение на почве искусства - выше всего на свете! Это единение происходит порою. А часто - нет, не происходит.
Я помню, Никита Михалков, который думает, что ему все можно, решил, что если он рубашечки каждый день заграничные меняет, если пахнет от него хорошо и слезу умеет к месту пустить, то этим единения с актером он может достигнуть. Помню, мы с одним актером после съемок у Михалкова решили выпить. А тут Михалков приходит. А я его избегала. А он никак не мог понять: как же он, царь картины, не владеет всей группой? Ему всегда мешало то, что он чувствовал себя выше крыши. Это для него самый смак, что он главный.
А Кулиджанов никогда не наигрывал никаких режиссерских штучек-дрючек: никаких курток, трубок и всего такого. Никакого гонора. Он тихим голосом нас собирал, мы слетались, слушали его, благоговели перед ним.
Был ли он верующим человеком - не знаю. Помню только, как он однажды сказал: "Сейчас начнут бузу какую-нибудь пороть про бога, как будто они понимают, что это такое!" Вот были его слова. Как хочешь - так и понимай.
19.02.2002 / Артур Соломонов