Чисто русский треугольник

130 лет назад именинник Дмитрий Садовников попотчевал друзей целым циклом свежих виршей про Стеньку Разина. Среди них было и стихотворение «Из-за острова на стрежень…». Рожденный в тот же день Жозеф Гийотен стихов гостям не читал. Во-первых, потому, что к маю 1880 года уже давным-давно скончался. Во-вторых, потому, что стихи никогда не сочинял. Зато он сочинил гильотину.

Жозеф Гийотен попал мне под руку случайно, поднятый из небытия датой, общей с автором слов теперь народной русской песни. На его месте мог быть и Андрей Сахаров, отец водородной бомбы, и любой другой человек, придумавший с самыми благими намерениями какую-нибудь замечательную вещь, которую до неузнаваемости обезобразили люди или обстоятельств или которая нанесла ее пользователям незапланированный создателем вред.

Лилия Гущина

Лилия Гущина – Кэрри Брэдшоу "московского Манхэттена". Только в отличие от героини "Секса в большом городе", Лилия – не выдуманный, а настоящий журналист. Автор книг "Когда любовник моложе...", "Мужчина и методы его дрессировки", соавтор (вместе с Ириной Хакамадой) бестселлера "Sex в большой политике", поэтесса, эссеист, эксперт программы "Я сама", создатель двух документальных фильмов, Лилия с подросткового возраста много и плодотворно думала о любви и сексе. Накопленными мыслями, наблюдениями, опытом готова поделиться с посетителями www.gzt.ru

Тот же Гийотен, предлагая гильотину как универсальное орудие казни, безусловно, руководствовался гуманными и демократическими соображениями. До него простые сословия лишали жизни чем попало, головы рубили только аристократам, но и эта привилегия была сомнительной: то топор тупой, то палач с похмелья. Гильотина гарантировала приговоренному любого класса быстрое и качественное обслуживание, и само зрелище было настолько щадящим в сравнении с другими, что наш нежнейший классик Тургенев смог без ущерба для душевного здоровья присутствовать на процедуре, подробно ее описать и даже пожать «красивую, замечательной белизны» руку палача. А через 200 лет со зрителями, менее чувствительными, чем певец дворянских гнезд, будут случаться истерики на финальной сцене киноленты «Двое в городе», и доктор Гийот из сострадательного либерала превратится в персонаж из фильмов ужасов.

Дмитрий Садовников тоже вряд ли рассчитывал, что зарифмованная им история о донском атамане, утопившем в Волге не то черкешенку, не то татарку, не то турчанку, но совершенно точно— очень красивую средневековую девушку, станет главной застольной песней страны, под которую вырастет не одно поколение. Он, скорее всего, таким образом справлялся с тоской по рано умершей жене (после цикла о Разине перевел «Манфреда» и «Аннабель Ли»). До Дмитрия Садовникова тем же самым сюжетом вдохновился Пушкин— без малейшего успеха у композиторов и толпы. Версию Пушкина от версии Садовникова отличает только причина, по которой Степан Разин топит княжну. У Александра Сергеевича он делает жертвоприношение реке, «Волге-матушке ею поклонился», то есть поступает как нехристь, как язычник. У Дмитрия Николаевича это демонстрация мужской солидарности и независимости. Последняя версия легла на русское сердце как родная, опоэтизировав классический народный треугольник (он, она, его друзья) и способ его ликвидации: за столетие существования шлягера не один муж на словах «И за борт ее бросает в набежавшую волну» мечтательно закрывал глаза.

Я досадую на Дмитрия Садовников не за то, что его произведение увеличило число утопленниц. А за то, что его слово отозвалось в сознание вредным для демографии убеждением, что настоящий мужчина не променяет мужское братство и дело на бабу и без колебания «разъяснит» ее по первому требованию товарищей или трудового коллектива. В советском кино из фильма в фильм кочевала сцена: жена встает между мужем и хорошими парнями, которые зовут его на целину/БАМ/субботник или куда-нибудь еще, где есть место подвигу, муж жену отодвигает и навсегда громко хлопает входной дверью. Женщины у экрана вздрагивали от грохота, но в восточных глубинах души соглашалась со справедливостью такого миропорядка. В советских девичьих песенниках «Из-за острова на стрежень» без усилий вписывался в топовую десятку жестоких дворовых романсов, где «наполнен криками зал, барон убитый лежал», где «вонзила Ритка в Галку финский ножик и на минуту замер ресторан», и где ревнивые короли бросают головы шутов под ноги королевам со сладкими губами.

Обратная ситуация, когда женщина отказывается от желанного (важное уточнение!) мужчины ради дружбы, службы и вообще чего бы то ни было, кажется нам дикой и нелепой. Нет, треугольник «он, она, ее подруга» тоже существует, но о нем основание треугольника узнает, несвоевременно возвратившись домой или из прощальной записки. Друг мужчины спит с его женщиной, чтобы открыть на нее глаза. Подруга женщины спит с ее мужчиной, потому что хочется. Там— открытое противостояние, здесь— двойная измена. Там— борьба за душу, здесь— за тело.

Не стану настаивать, что иностранки не бьются за единоличное обладание мужчинами так же насмерть, как наша женщина. Одно скажу: Йоко Оно здорово повезло, что Джон Леннон был воспитан на других застольных песнях и, несмотря на ропот команды, поднял любимую женщину на руки не для того, чтобы угостить ею Темзу, но для того, чтобы унести ее с негостеприимной субмарины. Поступи он иначе — японка не была бы сейчас самой популярной вдовой планеты, а самому Джону, возможно, удалось бы 24 мая 2003 года на Красной площади трижды спеть хит Back in the USSR дуэтом с его автором и своим другом.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU