Измерение «высшей мерой»

ПРОБЛЕМА отмены смертной казни в России не имеет никакого отношения к идее гуманизации общества. Это есть вопрос самого типа общественной системы и отношения к человеку. Смертную казнь отменяли у нас множество раз (после революции, после войны). Сколько раз отменяли, столько опять и вводили. Сегодня, когда людей убивают ежедневно, готовятся отменить еще раз. Зачем? Чтобы опять ввести? Парадоксальная логика власти сводится к тому, что смертная казнь составляет важнейший ритуал Государства, которое, карая и милуя, собственно, и обозначает себя как Государство. Формальная «отмена» с последующим возобновлением – не что иное, как символ СМЕНЫ власти. Новая «справедливая» меняет старую и «несправедливую» – лишь ритуальный жест при смене режима. Меняется концепция и стиль репрессий, но вряд ли исчезнет смертная казнь. Практика государственного, институционного ее применения действительно в какой-то момент может быть минимизирована. Но что толку, если людей будут убивать в подъездах и если мафия возьмет на себя все то, что раньше делали государственные органы? Если же говорить серьезно, то новый репрессивный стиль выдает какой-то страшный, средневековый характер складывающейся цивилизации. Все говорит о том, что мы идем к новому типу внутрисоциальных репрессий, носителями которых станут «внутреннее государство», корпоративные группы и структуры, появившиеся как отпечаток распавшейся тоталитарной системы. Я не знаю, отдает ли кто-нибудь отчет себе в том, что мы живем давно уже в условиях «либерального сталинизма». Все происходит так же, как и в 37-м. И так же говорят: «Просто так не убивают». На самом деле «просто так» убивают. И даже когда сегодня не «просто так», а «за дело», завтра убивают уже «просто так». Убежден: смертная казнь не будет отменена в России, по крайней мере, в ближайшие 10–15 лет. (Я прогнозирую даже обратное: введение публичной казни.) Дело не в росте ожесточенности, а, как я уже сказал, в самом типе общественной системы. В обществах соборного коллективистского типа (каким без сомнений является Россия) значение отдельно взятой человеческой жизни очень мало. Человек, по сути, не является «собственником самого себя». Жизнь каждого не рассматривается как драгоценный дар, данный Свыше, – ибо подобное мировоззрение возможно только в обществах, где существует понятие «неотчуждаемых прав человека», т.е. не могущих быть отчужденными Государством. Именно концепция жизни определяет концепцию смерти, и смертной казни в частности. Даже если западное общество считает необходимым обезопасить себя от преступника, оно не видит в нем «вошь под ногами», не казнит преступников тысячами, не объявляет им «войну». В России же применение «высшей меры» – это всегда возвращение к архетипу террора, всегда «чистка» – от воров, убийц, насильников в коллективных масштабах. Мы боремся не с преступниками, а с преступностью как явлением. Но бороться с преступностью как явлением можно только с помощью террора. В то время как в западной правовой традиции действует достаточно консервативное право, приговаривающее к высшей мере за одни и те же преступления в течение столетий, у нас смерть по приговору приобрела характер устрашения. Это хорошо показывает развитие советского УК за полвека: «высшая мера» там гуляла как курсор. Расстрелять могли и «за колоски», и за взятку, и за изнасилование. Называть все это правовым ритуалом язык не поворачивается. Фактически государство вело войну со своим народом. Расстреливать людей у нас привычно. А толк? В 60-е годы ввели смертную казнь за изнасилование. И что же? Преступники стали еще и убивать своих жертв. Ввели смертную казнь за взяточничество. Результат: коррупция срослась с самой властью. Именно каток смерти порождает изощренные формы преступности. То, что мы называем криминалитетом, представляет естественный «остаток» общества, прошедшего сквозь волны террора. Смерть в России заразна: она не столько убивает, сколько извращает. То, что Государство делало с гражданами, теперь граждане стали делать друг с другом. Можно придумать казнить женщин, убивающих своих мужей, видеопиратов, радиохулиганов и т.д. и т.п. Но никакого отношения к Казни как правовому институту это иметь не будет. Это будет очередная кампания. Если западная правовая система развивалась по принципу штрафов, т.е. денежных залогов, то в России мерилом всегда была человеческая жизнь, то есть, если так можно выразиться, роль залога играли заложники. Казнь может быть отменена или минимизирована в обществах, где она является правовым институтом, но не террором. В стране же, где идет война «всех против всех», где смерть возведена по сути в форму жизни, отменять нужно не смертную казнь, а для начала – тоталитарное отношение к человеку и его жизни.

ПРОБЛЕМА отмены смертной казни в России не имеет никакого отношения к идее гуманизации общества. Это есть вопрос самого типа общественной системы и отношения к человеку.

Смертную казнь отменяли у нас множество раз (после революции, после войны). Сколько раз отменяли, столько опять и вводили. Сегодня, когда людей убивают ежедневно, готовятся отменить еще раз. Зачем? Чтобы опять ввести?

Парадоксальная логика власти сводится к тому, что смертная казнь составляет важнейший ритуал Государства, которое, карая и милуя, собственно, и обозначает себя как Государство. Формальная «отмена» с последующим возобновлением – не что иное, как символ СМЕНЫ власти. Новая «справедливая» меняет старую и «несправедливую» – лишь ритуальный жест при смене режима.

Меняется концепция и стиль репрессий, но вряд ли исчезнет смертная казнь. Практика государственного, институционного ее применения действительно в какой-то момент может быть минимизирована. Но что толку, если людей будут убивать в подъездах и если мафия возьмет на себя все то, что раньше делали государственные органы? Если же говорить серьезно, то новый репрессивный стиль выдает какой-то страшный, средневековый характер складывающейся цивилизации.

Все говорит о том, что мы идем к новому типу внутрисоциальных репрессий, носителями которых станут «внутреннее государство», корпоративные группы и структуры, появившиеся как отпечаток распавшейся тоталитарной системы.

Я не знаю, отдает ли кто-нибудь отчет себе в том, что мы живем давно уже в условиях «либерального сталинизма». Все происходит так же, как и в 37-м. И так же говорят: «Просто так не убивают». На самом деле «просто так» убивают. И даже когда сегодня не «просто так», а «за дело», завтра убивают уже «просто так».

Убежден: смертная казнь не будет отменена в России, по крайней мере, в ближайшие 10–15 лет. (Я прогнозирую даже обратное: введение публичной казни.) Дело не в росте ожесточенности, а, как я уже сказал, в самом типе общественной системы.

В обществах соборного коллективистского типа (каким без сомнений является Россия) значение отдельно взятой человеческой жизни очень мало. Человек, по сути, не является «собственником самого себя». Жизнь каждого не рассматривается как драгоценный дар, данный Свыше, – ибо подобное мировоззрение возможно только в обществах, где существует понятие «неотчуждаемых прав человека», т.е. не могущих быть отчужденными Государством.

Именно концепция жизни определяет концепцию смерти, и смертной казни в частности. Даже если западное общество считает необходимым обезопасить себя от преступника, оно не видит в нем «вошь под ногами», не казнит преступников тысячами, не объявляет им «войну».

В России же применение «высшей меры» – это всегда возвращение к архетипу террора, всегда «чистка» – от воров, убийц, насильников в коллективных масштабах. Мы боремся не с преступниками, а с преступностью как явлением. Но бороться с преступностью как явлением можно только с помощью террора.

В то время как в западной правовой традиции действует достаточно консервативное право, приговаривающее к высшей мере за одни и те же преступления в течение столетий, у нас смерть по приговору приобрела характер устрашения. Это хорошо показывает развитие советского УК за полвека: «высшая мера» там гуляла как курсор. Расстрелять могли и «за колоски», и за взятку, и за изнасилование. Называть все это правовым ритуалом язык не поворачивается. Фактически государство вело войну со своим народом. Расстреливать людей у нас привычно.

А толк? В 60-е годы ввели смертную казнь за изнасилование. И что же? Преступники стали еще и убивать своих жертв. Ввели смертную казнь за взяточничество. Результат: коррупция срослась с самой властью. Именно каток смерти порождает изощренные формы преступности. То, что мы называем криминалитетом, представляет естественный «остаток» общества, прошедшего сквозь волны террора. Смерть в России заразна: она не столько убивает, сколько извращает. То, что Государство делало с гражданами, теперь граждане стали делать друг с другом.

Можно придумать казнить женщин, убивающих своих мужей, видеопиратов, радиохулиганов и т.д. и т.п. Но никакого отношения к Казни как правовому институту это иметь не будет. Это будет очередная кампания.

Если западная правовая система развивалась по принципу штрафов, т.е. денежных залогов, то в России мерилом всегда была человеческая жизнь, то есть, если так можно выразиться, роль залога играли заложники. Казнь может быть отменена или минимизирована в обществах, где она является правовым институтом, но не террором. В стране же, где идет война «всех против всех», где смерть возведена по сути в форму жизни, отменять нужно не смертную казнь, а для начала – тоталитарное отношение к человеку и его жизни.