Серая щука и серебристый карась

Я НАБЛЮДАЛ за этим человеком лет десять. Обычно он являлся утром на стадион, где я совершал короткую пробежку, и обходил по порядку все растущие у футбольного поля деревья, бережно оглаживая их кору. На вид - около восьмидесяти, в заношенных тренировочных штанах и с очками, перевязанными изоляционной лентой. Недавно краем уха я зацепил то, что он прошептал фонарному столбу: "Ну что, все стоишь?... Ну, стой, стой. И я пока еще не упал..." Здесь чаша моего терпения переполнилась. Подумалось, если человек разговаривает с деревьями и столбами, то, значит, он или страшно одинок, или ему есть что сказать даже столбу. И я решил познакомиться. Подошел, назвал свое имя. Он поглядел на меня сквозь очки, которые увеличивали его подслеповатые глаза примерно вдвое, и ответил: "Иван Васильевич Марченко. Да ты меня знаешь. Я тут все обрыбнял вчистую. ВСХВ обрыбнял. Забыл, что ли?.." Сердце мое дрогнуло. В самом деле, как я мог его не знать? Василича, кормильца моего района в далекие детские годы?.. Дело в том, что я живу рядом с бывшей Выставкой достижений народного хозяйства (по-теперешнему ВВЦ). Просторы здесь были лесными и речными еще в 60-х. Кроме рек Лихоборки и Яузы существовала еще и река-невидимка Каменка, которую граф Шереметев взял в плотины и построил на ее месте пять больших прудов: один на территории Останкинского парка и четыре - на территории теперешней выставки. Во времена моего детства пруды эти кишели карпами и карасями. Говорили, что их развел какой-то гений-ихтиолог, друг Мичурина, которому наш ботаник перед смертью раскрыл роковой секрет быстрого разведения рыбы. И вот теперь судьба-индейка столкнула меня с этим гением нос к носу!.. К вечеру того же дня я выяснил у Ивана Васильевича некоторые подробности его, как оказалось, не слишком веселых свершений. Другом Мичурина он не был, хотя родился аж в 1907 году и еще лет тридцать искал самого себя. Окончив Институт физкультуры имени товарища Сталина, работал спортинструктором на различных стадионах Москвы, а после войны пошел наобум в Тимирязевскую академию, где открылись краткосрочные курсы рыбоводства... Через месяц учебы он вдруг превратился в фанатика. В фанатика обрыбнения водоемов, невзирая на лица и обстоятельства. После Тимирязевки ему доверили совершенно безнадежный участок - какие-то пять графских прудов в районе Останкино, с протухшей водой и лягушками, которые задавали по весне оглушительные концерты. Марченко начал с того, что осушил их. Отыскал на дне задыхающиеся под грязью ключи, расчистил, чтобы добыть под будущую рыбу чистую воду. Но этого показалось мало. Он стал ходить по начальству с требованием прорыть на территории ВСХВ артезианскую скважину. После многомесячного сопротивления начальство сдалось, и скважина забила... Наступили годы бури и натиска. Один пруд Иван Васильевич приспособил под нерест, три других были нагульно-выростные, пятый - карантинный для больной рыбы и шестой, вырытый по его требованию, зимовальный, где отъевшиеся за лето производители - карпы да караси - пережидали тогдашние московские холода. Судя по всему, Марченко был фигурой экстравагантной. Со своими рыбами он разговаривал по вечерам с берега и даже читал им пушкинского "Пророка". По его словам, карпы высовывали головы из воды и слушали. Рыбаков ненавидел и сам рыбы не ел. "Рыба ведь существо нежное, деликатное, - пояснил он в разговоре. - Как ее можно есть? Не понимаю..." "Но мы-то ели", - вспомнил я. Вспомнил, как мама покупала его красавцев в близлежащем магазине. К началу 60-х годов хозяйство Ивана Васильевича давало за сезон прибыли до 100000 рублей. Когда рыбу вынимали из прудов, Василич в ужасе закрывал глаза и отворачивался... Зачем он вообще разводил ее? "Любая вода должна быть живой, понимаешь?" - сказал он мне. Естественно, что подобный авангардизм не мог продолжаться долго. В 70-м году Марченко написал тогдашнему премьер-министру Косыгину письмо с настоятельным требованием дать ему еще 100 гектаров какой-нибудь негодной воды "для окончательного обрыбнения и селекции". А если не дадут, то пригрозил, что сам будет рыть пруды, рыть вплоть до впадения Лихоборки в реку Яузу... Ошибкой его было то, что он рассказал об этом демарше сослуживцам. С этого времени и начался его закат. Ответа на свое письмо он так и не получил. Начальство, обеспокоенное душевным настроем этого непонятного человека, внедрило в хозяйство Ивана Васильевича кандидата биологических наук, "женщину трудной судьбы", как выразился Марченко. Ей вдруг все не понравилось. Не понравились "дедушкины приемчики", ненаучность и недостаток образования у "ихтиолога-самородка". Вечерние беседы с рыбами она назвала почему-то лысенковщиной и заявила, что на основе генетики будет разводить здесь щук и осетровых... Потом встал вопрос о зарплате. Выяснилось, что Иван Васильевич за свою лженауку получает аж 110 рублей в месяц, что равнялось зарплате ученого... Вслед за этим у Марченко случилась прободная язва. Уже лежа в больнице, он узнал, что в его отсутствие рыбу поразила краснуха - болезнь, которая случается не только у людей. А когда встал на ноги, то услышал еще одно - начальство в согласовании с мнением кандидата наук решило строить на прудах бетонный ресторан "Якорь", причем строить почему-то на месте рыбопитомника... Этого Марченко снести не мог. Перспектива оставалась одна - на пенсию. "А были ли вы на своих прудах после ухода?" - спросил я. "Ни разу, - ответил он. - И как там дела?..." Я смолчал. Потому что прудов уже давно нет. Есть зеленая жижа. В шестидесятых при Василиче бросишь в эту воду кусочек хлеба, и она начинает кипеть от подоспевших мальков. Сейчас же - тишина и покой. Только нетрезвые рыбаки сидят на замусоренных берегах, иногда вытаскивая из воды худосочных выродков. Но погибли не только пруды. Таинственным образом погиб и ресторан "Якорь", построенный на месте рыбопитомника. Зайдите на ВВЦ и посмотрите - поучительное зрелище. В перестройку на бетоне пошли трещины, сваи начали оседать, и ресторан был закрыт. ...Окончив разговор с Иваном Васильевичем, я вдруг подумал о наших склонностях к абстракциям. Например, видим мы перед собой какое-нибудь безобразие, какую-нибудь мусорную кучу и говорим: "Это все из-за неспособности русских к порядку". Или, наоборот, встречаемся с чистой лесной полянкой, и ответ готов сразу: "Аккуратен все-таки немецкий народ". Однако подобный глобализм мышления, конечно же, наивен. За мусорной кучей стоит не весь русский народ, а конкретный человек с фамилией и именем, который не нашел ничего лучше, как навалить ее сюда. Как и за чистой поляной скрывается не вообще немец или русский, а какой-нибудь конкретный Ганс или Иван, убирающий ее и следящий за ней. И общественное зло у нас какое-то странное, ломкое - бетонный ресторан разваливается сам собой, а "женщину трудной судьбы" сразу переводят на другую работу, как только "съеден" ненаучный ихтиолог... ...Артезианская же вода, отрытая Марченко, бьет до сих пор. Сейчас она питает лишь один маленький пруд. Я давно купаюсь в нем, когда никого нет. Купаюсь и благодарю человека, создавшего эту скважину. Хорошо, что теперь я знаю его по имени. P.S. Иван Васильевич вручил мне тетрадку с описанием своего научного открытия - как в одном пруду, выращивая рыбу, проходить весь цикл, для которого требуется система из пяти-шести прудов. "Аэрация, дебет воды, паводковый водосброс..." - понятия для меня неподъемные. Если кого-то из читателей это заинтересует, свяжитесь со мной через газету. Марченко разрешил.

Здесь чаша моего терпения переполнилась. Подумалось, если человек разговаривает с деревьями и столбами, то, значит, он или страшно одинок, или ему есть что сказать даже столбу. И я решил познакомиться. Подошел, назвал свое имя. Он поглядел на меня сквозь очки, которые увеличивали его подслеповатые глаза примерно вдвое, и ответил: "Иван Васильевич Марченко. Да ты меня знаешь. Я тут все обрыбнял вчистую. ВСХВ обрыбнял. Забыл, что ли?.." Сердце мое дрогнуло. В самом деле, как я мог его не знать? Василича, кормильца моего района в далекие детские годы?..

Дело в том, что я живу рядом с бывшей Выставкой достижений народного хозяйства (по-теперешнему ВВЦ). Просторы здесь были лесными и речными еще в 60-х. Кроме рек Лихоборки и Яузы существовала еще и река-невидимка Каменка, которую граф Шереметев взял в плотины и построил на ее месте пять больших прудов: один на территории Останкинского парка и четыре - на территории теперешней выставки. Во времена моего детства пруды эти кишели карпами и карасями. Говорили, что их развел какой-то гений-ихтиолог, друг Мичурина, которому наш ботаник перед смертью раскрыл роковой секрет быстрого разведения рыбы. И вот теперь судьба-индейка столкнула меня с этим гением нос к носу!.. К вечеру того же дня я выяснил у Ивана Васильевича некоторые подробности его, как оказалось, не слишком веселых свершений.

Другом Мичурина он не был, хотя родился аж в 1907 году и еще лет тридцать искал самого себя. Окончив Институт физкультуры имени товарища Сталина, работал спортинструктором на различных стадионах Москвы, а после войны пошел наобум в Тимирязевскую академию, где открылись краткосрочные курсы рыбоводства... Через месяц учебы он вдруг превратился в фанатика. В фанатика обрыбнения водоемов, невзирая на лица и обстоятельства. После Тимирязевки ему доверили совершенно безнадежный участок - какие-то пять графских прудов в районе Останкино, с протухшей водой и лягушками, которые задавали по весне оглушительные концерты. Марченко начал с того, что осушил их. Отыскал на дне задыхающиеся под грязью ключи, расчистил, чтобы добыть под будущую рыбу чистую воду. Но этого показалось мало. Он стал ходить по начальству с требованием прорыть на территории ВСХВ артезианскую скважину. После многомесячного сопротивления начальство сдалось, и скважина забила...

Наступили годы бури и натиска. Один пруд Иван Васильевич приспособил под нерест, три других были нагульно-выростные, пятый - карантинный для больной рыбы и шестой, вырытый по его требованию, зимовальный, где отъевшиеся за лето производители - карпы да караси - пережидали тогдашние московские холода. Судя по всему, Марченко был фигурой экстравагантной. Со своими рыбами он разговаривал по вечерам с берега и даже читал им пушкинского "Пророка". По его словам, карпы высовывали головы из воды и слушали. Рыбаков ненавидел и сам рыбы не ел. "Рыба ведь существо нежное, деликатное, - пояснил он в разговоре. - Как ее можно есть? Не понимаю..." "Но мы-то ели", - вспомнил я. Вспомнил, как мама покупала его красавцев в близлежащем магазине. К началу 60-х годов хозяйство Ивана Васильевича давало за сезон прибыли до 100000 рублей. Когда рыбу вынимали из прудов, Василич в ужасе закрывал глаза и отворачивался...

Зачем он вообще разводил ее? "Любая вода должна быть живой, понимаешь?" - сказал он мне. Естественно, что подобный авангардизм не мог продолжаться долго. В 70-м году Марченко написал тогдашнему премьер-министру Косыгину письмо с настоятельным требованием дать ему еще 100 гектаров какой-нибудь негодной воды "для окончательного обрыбнения и селекции". А если не дадут, то пригрозил, что сам будет рыть пруды, рыть вплоть до впадения Лихоборки в реку Яузу... Ошибкой его было то, что он рассказал об этом демарше сослуживцам. С этого времени и начался его закат. Ответа на свое письмо он так и не получил. Начальство, обеспокоенное душевным настроем этого непонятного человека, внедрило в хозяйство Ивана Васильевича кандидата биологических наук, "женщину трудной судьбы", как выразился Марченко. Ей вдруг все не понравилось. Не понравились "дедушкины приемчики", ненаучность и недостаток образования у "ихтиолога-самородка". Вечерние беседы с рыбами она назвала почему-то лысенковщиной и заявила, что на основе генетики будет разводить здесь щук и осетровых... Потом встал вопрос о зарплате. Выяснилось, что Иван Васильевич за свою лженауку получает аж 110 рублей в месяц, что равнялось зарплате ученого... Вслед за этим у Марченко случилась прободная язва. Уже лежа в больнице, он узнал, что в его отсутствие рыбу поразила краснуха - болезнь, которая случается не только у людей. А когда встал на ноги, то услышал еще одно - начальство в согласовании с мнением кандидата наук решило строить на прудах бетонный ресторан "Якорь", причем строить почему-то на месте рыбопитомника... Этого Марченко снести не мог. Перспектива оставалась одна - на пенсию. "А были ли вы на своих прудах после ухода?" - спросил я. "Ни разу, - ответил он. - И как там дела?..." Я смолчал.

Потому что прудов уже давно нет. Есть зеленая жижа. В шестидесятых при Василиче бросишь в эту воду кусочек хлеба, и она начинает кипеть от подоспевших мальков. Сейчас же - тишина и покой. Только нетрезвые рыбаки сидят на замусоренных берегах, иногда вытаскивая из воды худосочных выродков.

Но погибли не только пруды. Таинственным образом погиб и ресторан "Якорь", построенный на месте рыбопитомника. Зайдите на ВВЦ и посмотрите - поучительное зрелище. В перестройку на бетоне пошли трещины, сваи начали оседать, и ресторан был закрыт.

...Окончив разговор с Иваном Васильевичем, я вдруг подумал о наших склонностях к абстракциям. Например, видим мы перед собой какое-нибудь безобразие, какую-нибудь мусорную кучу и говорим: "Это все из-за неспособности русских к порядку". Или, наоборот, встречаемся с чистой лесной полянкой, и ответ готов сразу: "Аккуратен все-таки немецкий народ". Однако подобный глобализм мышления, конечно же, наивен. За мусорной кучей стоит не весь русский народ, а конкретный человек с фамилией и именем, который не нашел ничего лучше, как навалить ее сюда. Как и за чистой поляной скрывается не вообще немец или русский, а какой-нибудь конкретный Ганс или Иван, убирающий ее и следящий за ней. И общественное зло у нас какое-то странное, ломкое - бетонный ресторан разваливается сам собой, а "женщину трудной судьбы" сразу переводят на другую работу, как только "съеден" ненаучный ихтиолог...

...Артезианская же вода, отрытая Марченко, бьет до сих пор. Сейчас она питает лишь один маленький пруд. Я давно купаюсь в нем, когда никого нет. Купаюсь и благодарю человека, создавшего эту скважину. Хорошо, что теперь я знаю его по имени.

P.S. Иван Васильевич вручил мне тетрадку с описанием своего научного открытия - как в одном пруду, выращивая рыбу, проходить весь цикл, для которого требуется система из пяти-шести прудов. "Аэрация, дебет воды, паводковый водосброс..." - понятия для меня неподъемные. Если кого-то из читателей это заинтересует, свяжитесь со мной через газету. Марченко разрешил.