Не станет памятником

Пять лет назад умерла легендарная Галина Уланова. Сегодня в ее честь танцуют в Москве ('Новая опера’) и в Петербурге (Мариинский театр). Скоро откроют музей – кстати, первый в России музей-квартиру балерины.

Может быть, поставят памятник. Но и тогда вряд ли мы узнаем о ней больше, чем она сама хотела о себе сказать.

Ее называли «символом советского балета», но современники, награждавшие ее эпитетами «таинственная, неземная, загадочная», смутно чувствовали, что Уланова – символ самой Улановой. Еще чуть-чуть – и договорились бы до антисоветчины, до того, что талант Улановой – божий дар... Она всегда была немножко «чужой». Имидж «нездешней», над которым годами трудятся иные балерины, был ее естественным состоянием. Она жила в Советской России, но грезила временами, когда в Петербурге еще не ходили трамваи. Она танцевала в Большом, но не любила Москву. От этого времени, этой реальности убегала, как ее Джульетта по авансцене Большого. И оставалась при этом кроткой и печальной – как пленница Мария из «Бахчисарайского фонтана», смирение которой смущало современников посильнее открытого бунта. «От балерины ничего не остается», – сказала Уланова незадолго до смерти. И в этом тоже есть ее особая, тишайшая манера высказываться – экспрессивно, но не поднимая глаз.

Незадолго до смерти, получая премию за «честь и достоинство» в Театре им. Вахтангова, Уланова еще раз сумела вызвать у публики это особое чувство – то ли вины, то ли стыда, то ли так и неразгаданной тайны. Вместо дежурного «спасибо» она вдруг стала рассказывать о своей жизни – с самого раннего детства. И всем стало неловко. Словно на глазах рушился миф о «великой немой» – как уже отстроенный и в деталях выверенный памятник. Словно Уланова снова ускользнула.