Оригинал материала
Комплекс Катыни
Когда накануне Нового года военная коллегия Верховного суда отложила рассмотрение дела о законности прекращения в 2004 году расследования катынского расстрела, почудилась интрига. Новое рассмотрение было назначено на 29 января, и у этой даты был свой контекст: именно в этот день истекал срок, отведенный России Европейским судом по правам человека для подготовки ответа по похожему иску, поданному в Страсбург родственниками расстрелянных в Катыни польских офицеров.
Интриги не получилось. Верховный суд, основываясь на истечении сроков давности и отсутствии живых пострадавших, свидетелей и обвиняемых, оставил решение о прекращении расследования в силе. Как полагает адвокат Анна Ставицкая, представлявшая интересы польских заявителей, примерно те же аргументы получил и Страсбург.
У адвоката Анны Ставицкой есть тайна. Эту тайну ей суждено унести с собой в могилу, усмехается молодая женщина. Потому что если дело так дальше пойдет, данные, которые она обязалась не разглашать, так и останутся государственной тайной еще очень надолго.
Помимо Ставицкой к тайне дела допущены еще, может быть, несколько десятков человек. Однако наступающей весной исполнится 69 лет с того времени, как содержание тайны Катыни стало широко известно.
Без слез
В фильме «Катынь» знаменитого польского режиссера Анджея Вайды почти нет слез. Это вообще нарочито сдержанный, сделанный с присущей Вайде обыденной деловитостью фильм о том, что все знают и без Вайды. Про то, как до самой последней минуты польские офицеры продолжали верить: их везут куда угодно, только не на рутинное заседание судейской тройки с последующим расстрелом. О том, что погода стояла пасмурная, хотя этому документальных подтверждений нет. В остальном все хронографически точно. В том числе про отсутствие слез.
Семейная история
Витомила Волк-Езерска, сухонькая старушка, не по годам бодро рассекающая на своем видавшем виды Opel волны варшавских проспектов, держит в Старом городе польской столицы маленькое ателье. Отца она увидеть не успела. Витомила только вспоминает, как ее дядя, военный врач, осенью 1939-го успокаивал ее мать: даже хорошо, что он попал к русским, для того они и пришли, чтобы спасти Польшу от фашистов. А что ее отец, артиллерист Винцент Волк, в плену – так это естественно, ведь он, получив приказ, не сопротивлялся, не воевал с Красной армией, стало быть, разберутся для порядка и отпустят.
Она улыбается. Эту историю, словно семейный анекдот, она рассказывает, наверное, в тысячный раз. И таких историй тоже тысячи. Различаются географические подробности и детали: где конкретно все началось и где конкретно все закончилось.
Начиналось все на тогдашних польских территориях, ставших затем частью Украины или Белоруссии. Винцент Волк защищал польскую границу во Владимире-Волынском. Для него закончилось все под Смоленском, в Катыни. Для других – в Медном под Тверью, или под Харьковом, или в Белоруссии. Но нарицательной стала именно Катынь.
Козьи горы
Когда в Смоленске закончился путь для тысяч польских офицеров, местным жителям слово «Катынь» ни о чем особенном не говорило. Для них это были Козьи горы, куда их однажды в 1930-х перестали пускать. Сначала здесь построили себе дачи высшие чины НКВД, а потом в эти места (задолго до того, как Красная армия приступила в 1939-м к освобождению Польши) зачастили грузовики с таинственным грузом и появилось много странных рвов.
Катынью все стало только тогда, когда сюда пришли в 1941-м немцы. Уже давно не тайна, откуда они узнали о том, что здесь произошло весной 1940 года: им все рассказали местные жители. До 1943 года о своих раскопках немцы молчали.
Характер войны поменялся, позади уже был Сталинград, и фашисты, как полагают некоторые историки, не без оснований опасались, что с пленными из армии Паулюса поступят так же, как с поляками в Катыни. С другой стороны, считают другие исследователи, вопрос второго фронта уже стоял со всей остротой, и Берлин очень рассчитывал разыграть карту Катыни перед англичанами и американцами.
Так или иначе, то, о чем знали смоленские крестьяне, стало шоком для всего мира. Но только не для таких, как дядя Витомилы Волк-Езерской. К нему осознание политического момента пришло довольно быстро, что стало спасением для Витомилы с матерью: при первой возможности он переправил их в Румынию, уже не слишком задумываясь о том, на чьей стороне воевала эта ставшая спасительной новая родина. В Польшу они вернутся уже после войны, когда Румыния тоже станет социалистической.
Витомила все будет знать. Но очень долго ни о чем не сможет никому сказать.
Система без доказательств
Прошло 68 лет с тех пор, как были расстреляны 22 тысячи польских офицеров, 63 года с тех пор, как закончилась война, и больше 60 лет после Нюрнбергского процесса. В Нюрнберге Советский Союз, отбиваясь от катынских обвинений, перешел в атаку. Была создана Специальная комиссия по установлению и расследованию расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров под управлением Н.Н. Бурденко, однако ее выводы оказались неубедительными, и вопрос пришлось закрывать. Некоторые из тех, кто доводы комиссии отстаивал, и вовсе, как тогда води
лось, бесследно исчезли. Нет больше Бурденко, и уже почти 56 лет как нет Сталина...
Кажется, люди делятся на две категории: тех, кто про Катынь знает все, и тех, кто про Катынь не знает, но их уже
ничем не удивить. Последние слышали, что там что-то такое при Сталине творилось, да только мало ли чего при Сталине бывало.
Анна Ставицкая терпеливо объясняет мне, зачем и почему то, что никак не хочет становиться историей, становится объектом судебного разбирательства. А я ищу в юридической казуистике ответы все про ту же арифметику. Про 68 лет, про ожидаемый в этом году новый юбилей – 70 лет с августа 1939 года, с совместных парадов советской и германской армии. Пакт Молотова – Риббентропа, Польша частично становится Третьим рейхом, частично генерал-губернаторством под немецким управлением, а частично – советской страной.
Те, кто сложил оружие перед Красной армией, отправляются в лагеря. Справедливости ради надо отметить, в лагерях с ними обращались вполне корректно, и это описано в письмах заключенных и позднее в рассказах тех редких уцелевших поляков, кто согласился сотрудничать с НКВД.
1940 год. Записка Берии, разоблачающая польских офицеров как врагов советского народа: «Военнопленные офицеры и полицейские пытаются продолжать к-р работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти». Решение политбюро: с Берией согласиться.
Март. В течение двух месяцев на станцию Гнездово в нескольких километрах от катынского леса привозят эшелоны с ничего не подозревающими поляками. В Гнездово иногда не хватало машин, и поляки к своим будущим могилам шли нестройной колонной сами.
Что, кто и кому еще должен доказывать – в суде, в бесчисленных публикациях, в интернете, в кино, если, казалось бы, уже не осталось места для импровизаций, двусмысленностей и толкований?
Витомила Волк-Езерска в доказательствах не нуждается. Пенсионер и бывший инженер Мирослав Рубас тоже. Его отец, подпоручик Збигнев Рубас, как и Винцент Волк, успел прислать несколько открыток из лагеря. Последние датируются февралем 1940-го. Мирослав Рубас вместе с матерью спасся от лагерей, и тоже до самого 1980 года молчал.
Он ведет меня по кладбищу неподалеку от варшавского центра, мы заходим в часовню с высоким крестом. На кресте написано: Katyn, а рядом – таблички с именами тех, чьего праха на этом кладбище нет и, скорее всего, еще очень долго не будет. Он показывает мне табличку с именем Збигнева Рубаса, сдавшегося в 1940 году в плен Красной армии под Тернополем.
Мы некоторое время молчим так, как положено молчать у могилы. Он ведет меня вдоль стылых кладбищенских построек мимо могильных контор и мастерских в маленький подвал, где в двух каморках ютится общество “Катынские семьи”. На стенах – оттиски со старых дагеротипов лепятся друг к другу, как фамилии на общем кладбищенском кресте. Две старушки разбирают содержимое очередных картонных ящиков.
«Я вам покажу, что мы успели получить от Ельцина», – говорит Рубас и погружается в покосившийся шкаф-архив. Все та же копия письма Берии Сталину. Копии лагерных распоряжений: «Начальнику Козельского лагеря военнопленных ст. лейтенанту государств. безопасности тов. Королеву. С получением сего немедленно направьте в гор. Смоленск в распоряжение УНКВД по Смоленской обл. следующих военнопленных, содержащихся в Козельском лагере. Войнилович Эразма Леоновича 1891 г.р., Кучинского Юзефа Яновича 1909 г.р.»...
Десятки фамилий, и таких распоряжений целые кипы.
Збигнев Рубас в них не упоминается. Он прошел этот путь на Украине.
Ключ к архиву
Экскурсовод из катынского мемориала предлагала местному гороно серию экскурсий – просто для того, чтобы узнали хотя бы те, кто пока еще вообще ничего не знает. Гороно энтузиазма не проявило. «Это при том, что моя знакомая учительница сама просила меня об экскурсии, – рассказывает женщина. – Я же, говорит, вообще не знаю, как эту тему в школе подавать». Учительница имела в виду даже не поляков, а 1930-е годы вообще.
Директор мемориального комплекса «Катынь» Игорь Григорьев узнал правду, можно сказать, из первых уст. В 1960-х он был секретарем смоленского обкома партии и отвечал за сопровождение сотрудников польского посольства, которые из Москвы приезжали в Козьи горы возложить венки и цветы соотечественникам. Павшим, как тогда говорилось, от рук гитлеровцев. «Они знали правду?» – «Да, хотя прямо об этом не говорили, но понять дали...»
Тем сотрудникам посольства тоже не нужны были доказательства. Правда изреченная нужна была только идеалистам, которых находилось немного. Фильм Анджея Вайды, летописца социалистического конформизма, тоже об этом. Да и самому Григорьеву обнаруженное знание, как он сам вспоминает, тоже нисколько не мешало работать на ответственном посту. Просто он вдруг исподволь, безо всякого внутреннего бунта, стал изучать карты, хроники и осторожные признания тогда еще живых, но еще смертельно боявшихся очевидцев.
Григорьеву оставалось только легализовать свою деятельность к тому времени, когда “все стало можно”. «Вы знаете, старые партийные связи даже немного помогают», – говорит он. Для Григорьева в Смоленске это уже просто исследовательская работа.
Как и для заместителя главного редактора журнала «Новая Польша» Петра Мицнера в Варшаве. Мицнер – один из авторитетных в Польше экспертов по катынскому вопросу. В «Новой Польше» по-русски говорят почти без акцента, редакция выглядит как многие московские, а еще напоминает московский же «Мемориал»: приглашения на конференции правозащитников, не слишком просторно, непременный электрочайник и растворимый кофе. И до боли знакомое любым правозащитникам чувство легкой усталости: что и кому доказывать?
Страсть к полемике, кажется, не покидает лишь тех, кто по сей день полагает: Катынь – дело рук немцев. Убивали ведь из вальтеров! Их не разубеждают документы, подтверждающие массовую закупку органами НКВД этих вальтеров. И вообще, кто сказал, что записка Берии Сталину подлинная? И вообще, пусть поляки сначала ответят за тех красноармейцев, которых они убили в 1919-м...
Заключение 2004 года главной военной прокуратуры о закрытии уголовного дела засекречено. Это и есть тайна жизни Анны Ставицкой, которую она обязалась не разглашать. Но в объяснении такого решения суда нет никакой тайны: не осталось в живых ни пострадавших, ни свидетелей. Дело закрыто.
И тогда родственники катынских жертв при помощи польских и российских адвокатов организуют наступление по нескольким направлениям. Во-первых, это гражданский иск с требованием реабилитации жертв политических репрессий. Во-вторых, уголовное дело по факту массового убийства.
Зачем? Это лукавый вопрос.
“Зачем вам это?» – спрашивал я у Волк-Езерской, безобидной портнихи из Варшавы, выдающей свой темперамент только стилем вождения. Может быть, ради денег, компенсации? Волк-Езерска машет руками: ей не нужны деньги. Ей нужно только одно – чтобы про отца сказали правду.
Рубасу тоже не нужны деньги. Он отвечает на мой вопрос только потому, что понимает: я просто обязан его спросить. «А что бы вы делали на моем месте?»
Зачем нужно гражданское дело по поводу реабилитации, я у адвоката Ставицкой уже не спрашиваю. Но для чего уголовное, по факту убийства? «Очень просто, – объясняет она маленькие адвокатские хитрости. – Если есть уголовное дело, то потерпевшим должна быть предоставлена возможность знакомиться с делом. То есть надо открывать архивы, которые по-другому никак не открываются».
Дочь за отца
Тайна закрытого постановления о закрытии уголовного дела охраняется, и юристы беспомощно разводят руками. На каких основаниях отказывают в исках родственникам катынских жертв? Нет пострадавших, все убиты, а родственники не в счет. Как реабилитировать пострадавших, если нет формального приговора? А распоряжения об отправке в катынский лес ничего формально не доказывают. Да, в лес прибыли. Дальше – неизвестность.
...Район бывшего варшавского гетто выглядит так, словно не было этих десятков минувших лет. К руинам в самом центре города только сегодня подступается строительная техника. В разбитых оконных проемах кто-то устроил трагический перформанс: огромные фотографии тех, кто здесь жил: все в кипах, у детей в руках куклы, у стариков – Тора.
«Я не говорю, что мы излечились от антисемитизма. Нет, мы еще больны, – объясняет знакомый польский социолог. – Но по крайней мере в прессе хотя бы поднимаются вопросы и о том, что мы тоже кое в чем виноваты, что была операция «Висла» с насильственным переселением украинцев, были погромы и даже концлагеря для немцев».
Адам Михник, главный редактор «Газеты Выборчей» и один из лидеров польского возрождения 1980-х, по этому поводу далек от оптимизма, но он тоже признает: в обществе есть хотя бы полемика. То, что такой полемики по поводу Катыни нет в России, поляков не столько раздражает, сколько озадачивает.
Это с одной стороны. Есть и другая. В 1990-е Польша самоутверждалась, как самоутверждались все беглецы от коммунизма, и Катынь была одной из составляющих этого действа. Была скорбь, была и игра на ней политиков. Так всегда бывает. Некоторые в Польше и сегодня не без патетики напоминают: «Поляки могут даже забыть, что такое 1 сентября, но что такое Катынь, они не забудут никогда!» Была трагедия, а была такая Катынь, которая для Москвы и Варшавы стала и остается по сей день чем вроде Курил для Москвы и Токио.
Это хорошо?
В непритязательной обстановке «Новой Польши» Петр Мицнер, который по-русски говорит почти без акцента и лучше многих представляет себе, по каким траекториям двигались обе страны, перестав быть братскими, замечает: «Катынь незаметно перестала быть общенациональной болью и общенациональным делом. Конечно, тема неизбывна и счета предъявляются, но на самом деле это уже дело лишь тех, кто связан с ним лично и кровно». «Это хорошо?» Мицнер задумывается. Для него, как и для директора мемориального комплекса “Катынь” Игоря Григорьева, это уже та работа, которая стала делом жизни. Они не борцы, а историки.
Мицнер отвечает: «Хорошо. История, в конце концов, должна стать историей».
Для тех, кто жил в те времена, когда про Катынь говорить было нельзя, это уже времена их молодости. Значит, не такие уж и скверные. Те времена не вернутся, а воспоминания о дефиците и очередях – это ностальгия.
Для тех, кто рос потом, Катынь – как война, которой место в учебнике.
«Это хорошо?» – спрашиваю я и в маленькой каморке на стылом кладбище, и в уютной швейной мастерской в старой Варшаве.
Мне еще продолжает казаться, что и Рубасу, сыну Збигнева Рубаса, и Волк-Езерской, дочери поручика Винцента Волка, которая никогда не видела отца, должно быть обидно. Или они должны мне строго ответить: поляки этого никогда не забудут. «Это хорошо», – уверенно отвечают они. И улыбаются.
Прошла уже целая жизнь – их жизнь, оказавшаяся в два-три раза длиннее жизни их отцов. Но они собираются в Страсбург.
Банализация зла
«Очень многое из того, что мы наблюдаем, делается с точки зрения негласной реабилитации сталинизма», – пожимая плечами в ответ на мои вопросы, отвечают те, для кого Катынь стала делом не полемики, а истории, – и Григорьев из Смоленска, и Мицнер из Варшавы. Но, кажется, это только одна сюжетная линия. Есть другая, уводящая всю скучнеющую на глазах интригу в дебри психоанализа.
Один из исследователей, по-прежнему доказывающий, что в Катыни поработали гитлеровцы, вдруг, без, казалось бы, видимой логики развернул вопрос по-другому. «Несколько тысяч поляков... А сколько было в той же Катыни расстреляно наших граждан без суда и следствия?»
Дальше, забыв на время о своей неприязни к спекулирующим на теме полякам, собеседник признает то, о чем рассказывал Григорьев: если бы не поляки, то еще очень долго никто бы не занимался в Катыни увековечиванием памяти тех, кого здесь годами расстреливали задолго до пленения поляков.
Оказывается, можно вполне правозащитно относиться к идейному наследию вождя народов и в то же время отстаивать его невиновность в катынском деле. Определенная логика действительно имеется: преступления государства против своих становятся аргументом его оправдания в преступлениях против чужих.
При всей экстравагантности этой логики она оказывается по-своему последовательной и непробиваемой. Казалось бы, что скрывать, если и в самом деле прошли все те сроки, о которых, закрывая расследование, говорит военная коллегия Верховного суда? И, как говорят юристы, почему тезис о сроках давности не мешал расследованию до 2004-го? Может быть, в архивах скрывается нечто такое, от чего даже после всех разоблачений застынет у читателя кровь в жилах?
Да нет, говорят люди, которые по опубликованным в разных местах крупицам без особых сложностей давно восстановили картину. Ничего такого, что могло бы поразить воображение, уже нет. Ханна Арендт, знаменитая исследовательница нацизма, по поводу совсем другой, конечно, истории нашла однажды очень точное определение – “банализация зла”.
Что до Страсбурга, то, как полагают разбирающиеся в вопросе люди, этот суд присудит истцам денежные компенсации (которых они не просят). Деньги ничего не вернут и ничего не изменят ни для Витомилы Волк-Езерской, ни для Збигнева Рубаса, ни для тех, кого ничем уже не удивить.