Оригинал материала
Диафильм холокост
Интересно, почему Берлинале, в арсенале которого был сильный и необычный фильм о природе власти - «Солнце» Александра Сокурова, - решил взять в программу очевидно проигрывающую ему в сравнении картину француза Робера Гедигяна «Идущий по Марсову полю» о последних месяцах жизни Франсуа Миттерана? Уж наверное не только для того, чтобы отдать должное видному президенту-социалисту или замечательному артисту Мишелю Буке (который, впрочем, так и не смог спасти зрителей от скуки). Иногда фильм попадает в программу лишь для того, чтобы с экрана могла прозвучать какая-нибудь очень важная фраза. Например, изречение Миттерана о том, что «антисемитизм - преступление против человечества, и это выгравировано на мраморе, чтобы никогда не забывать». Взять другой редкостно заунывный фильм, «Софию Шолль» Марка Ротемунда: видимо, историю немецкой Жанны д"Арк, гильотинированной нацистами в 1943-м, пригласили в конкурс не только ради прекрасных глаз молодой артистки Юлии Йенч, но и для того, чтобы позволить героине выкрикнуть пару-другую лозунгов на судебном процессе. Не мытьем, так катаньем Берлинале непременно возвращается к роковым-сороковым. Апофеозом этой темы в 2005 году стал фильм «Без судьбы».
Как оператор Лайош Колтаи снял практически все - вплоть до последних - фильмы самого знаменитого режиссера-венгра Иштвана Сабо. Поэтому и в собственный первый фильм пригласил людей известных: взять хотя бы композитора Эннио Морриконе и писателя Имре Кертеса, ставшего после Нобелевской премии национальным достоянием Венгрии и специально для Колтаи переработавшего свой прославленный роман для кино. «Без судьбы», вопреки названию, является фильмом судьбоносным, и венгры это прекрасно понимают, так что уже вторую неделю тягучая двухчасовая сага о холокосте уверенно бьет в прокате друзей Оушена. Всех двенадцатерых.
Несмотря на успех (предсказуемый, увы), Колтаи не стал режиссером, но остался превосходным оператором. Ему удалось превратить это в стиль. «Без судьбы» представляет ряд поразительных по красоте и начисто лишенных гламурной фальши образов. Они, конечно, поданы в движении, но совсем недлинном, иногда не больше пары секунд. Между зарисовками - затемнения. Картинка за картинкой, пока не кончится фильм. Роман прячется где-то между строк, в тех самых затемнениях, слова кажутся вовсе ненужными - как подписи под рисунками. Это не значит, что «Без судьбы» становится комиксом: картинки-то превосходные, трехмерные, берущие за живое, не спекулирующие на эмоциях (к примеру, если Роман Поланский в «Пианисте» долго наслаждался видом чемоданов на вокзальной площади, с которой только что увезли эшелон обреченных евреев, то Колтаи те же чемоданы показывает как бы мимоходом - и они врезаются в память). Скорее это своего рода диафильм.
Вот колоритная семья будапештских евреев провожает одного из своих членов на принудительные работы в Германию - затемнение. А вот четырнадцатилетний сын уехавшего отца (кстати, главный герой) сходит с автобуса, чтобы больше на него не садиться и отправиться в Бухенвальд - снова темнота. Вот ужасы лагеря, показанные вроде бы нейтрально, спокойно, без пережима - и не успеешь прийти в себя, как снова наступит тьма. Затемнение между тем, как истощенный парнишка пускает слюни при виде жирного немца, уписывающего сосиску с кислой капустой, и тем, как тот же паренек теряет сознание в лазарете - при виде собственной ноги, в которой копошатся черви. Опять темно. Так до самого конца, освобождения и возвращения домой. Диафильм крутится на фоне музыки Морриконе, и кажется, что почтенный лауреат «Золотого орла» здесь - единственный лишний. Музыка, пусть самая трогательная, этим картинкам не нужна.
Вернемся к «Пианисту», замолвим за него словечко. Возможно, в своем малоудачном опусе Поланский предугадал развитие темы холокоста в кино. Теперь невозможно быть ни героем, ни жертвой. Если ты участник событий, то в лучшем случае тебе уготована роль наблюдателя. Человек есть беспомощный кусок мяса, из которого судьба приготовит то блюдо, которое пожелает. В роли подобного куска юный актер Марцелл Надь просто идеален: меняется в зависимости от обстоятельств, даже не пытаясь на них повлиять. Чтобы в конце произнести за кадром то же, что и умирающий Миттеран: главное - помнить. Именно память о лагерях, переходящая порой в патологическую ностальгию, позволит не лишиться судьбы. Пусть ужасной, но собственной. В этом смысле диафильм - почти идеальная форма. Картинки, в особенности созданные талантливым художником, запоминаются лучше любых слов.
16.02.2005 / Антон Долин