Оригинал материала
В оппозиции
Каково это – быть в оппозиции? Это, по-моему, сродни жизни в эмиграции. Как любит повторять один мой старый знакомый, испытавший это на собственной шкуре, – не надо путать туризм с эмиграцией. Одно дело, когда приехал куда-нибудь в Европу или Америку погулять, поглазеть на тамошние достопримечательности, и совсем другое – когда ты там живешь, работаешь.
Вокруг чужая страна, чужой язык, чужие законы, традиции, обычаи. Ты здесь чужак, и порой тебе невыносимо одиноко.
Вот так же несладко приходится и русскому политику, который вчера был при власти, а потом вдруг оказался на улице. Ему одиноко вдвойне. Он чужой для власти, которая выпихнула его за порог. Но и для оппозиции он тоже чужой. Потому что Россия – не Запад, где периодическая ротация правящей элиты – норма политической жизни. Сегодня ты министр в правительстве, завтра – на той же должности в теневом кабинете оппозиции или работаешь в бизнесе, а послезавтра – опять во власти.
У нас же оппозиция выше того, чтобы бороться за власть. Быть в оппозиции – это миссия. Русская либеральная оппозиция – каста. Каста интеллектуалов, диссидентов, критиков, правозащитников. Чужим доступа нет. Особенно если ты высокопоставленный чиновник, номенклатурщик, отставленный от должности.
Еще хуже, если ты к тому же человек успешный, обеспеченный! Стоит такому человеку заняться оппозиционной деятельностью или просто начать публично критиковать власть, как тут же следует окрик «истинных оппозиционеров»: «Как ты, такой-сякой, осмеливаешься рот разевать?! Ты на какой машине ездишь?! А зарплата у тебя какая?! А живешь ты где?! То-то же. Сиди и молчи».
Я не преувеличиваю. В свое время, весной 2001 года, когда бушевали страсти вокруг захвата прежнего НТВ «Газпромом», мой знакомый, посол одной из стран «восьмерки» в Москве, рассказал, не скрывая своего изумления, следующий эпизод. На встрече с одним весьма уважаемым журналистом либеральных, демократических взглядов, дипломат стал интересоваться, означает ли происходящее с НТВ поворот во внутренней политике нового президента России, новый курс по отношению к средствам массовой информации? Неожиданно мой коллега-журналист с крайним раздражением заявил: я поверю в то, что свобода прессы под угрозой и пойду защищать НТВ, когда Киселев продаст свой «мерседес», свои роскошные костюмы и галстуки. Я, честно сказать, потерял дар речи.
Обложка книги Михаила Касьянова
Всегда с улыбкой вспоминаю эту историю, когда случайно встречаю на какой-нибудь тусовке того «доброжелателя». Теперь он большой журналистский начальник, подчеркнуто лояльный власти, ездит на роскошном лимузине, обожает костюмы и галстуки «Бриони».
Порой с досадой думаю: почему наши записные оппозиционеры отказывают благополучным людям, которым в личной жизни, в карьере сопутствовала удача, в праве разделять те же взгляды и убеждения? Почему подозревают их в неискренности?
Вроде бы в российской истории наиболее авторитетными оппонентами власти были отнюдь не голодранцы. 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь вышел цвет российского дворянства. Герцен, звонивший в «Колокол» из Лондона, был отнюдь не бедным человеком. Лев Толстой, правда, под конец жизни ходил в крестьянской одежде, лаптях, и даже был окрещён «зеркалом русской революции», но помещиком и графом от этого быть не перестал. Можно вспомнить еще и лидера анархистов князя Петра Кропоткина, многочисленных купцов и фабрикантов начала ХХ века: Морозова, Шмита, Терещенко, братьев Рябушинских и других, тайно и явно финансировавших оппозицию, включая большевиков. Другое дело, чем для них это в итоге обернулось.
Да и сам лидер большевиков Владимир Ильич Ульянов-Ленин происходил из вполне буржуазной семьи. Однажды в США я попал в дом-музей семьи президента Кеннеди (его отец, Джозеф Кеннеди-старший, был миллионером) и поразился, как похож этот деревянный особняк в пригороде Бостона, где прошло детство JFK, на родительский дом Ленина в Ульяновске.
Я понимаю, откуда все это произрастает. От народников, от Чернышевского, от рахметовщины, от слепого преклонения перед аскезой военного коммунизма. От культивировавшегося десятилетиями в среде разночинной советской интеллигенции презрения к тому, что было принято называть «мещанством». Притом, что обласканная чинами и орденами верхушка интеллигенции заботами партии и правительства всегда жила как у Христа за пазухой. Так же, кстати, как живет сегодня большинство членов художественной, театральной, телевизионной, кинематографической, литературной элиты. Самое страшное для них – оказаться отверженным. А представляете, каково вчерашнему главе правительства быть в опале?
При слове «опала» сразу в памяти всплывает суриковский «Меншиков в Березове». Или знаменитая фотография – Николай II под домашним арестом в Царском Селе. Отрекшийся от престола император сидит на пеньке, в простой гимнастерке. На заднем плане солдаты с винтовками. Не расстрельный взвод, просто караул, но их фигуры – знак грядущей жестокой судьбы.
Или кадры домашней любительской хроники семейства Хрущевых: персональный пенсионер союзного значения возится в саду на даче. Смотришь и думаешь: а ведь наискосок от Петрово-Дальнего, где была дача Хрущева, через реку, в Жуковке, в этот момент что-то делает бывший человек номер два в партии и государстве – Молотов, которого Никита Сергеевич изгнал отовсюду и отправил в подмосковную ссылку. А где-то рядом на другой госдаче доживает свой век опальный маршал Жуков.
Каково это – лишиться власти? Наверное, больно и обидно. Особенно когда тебя лишают власти силой или интригой люди, которых ты презираешь. Вдвойне больнее, в десять раз обиднее, если ты любишь эту неосязаемую, мистическую субстанцию, не имеющую ни цвета, ни вкуса, ни запаха, под названием «власть», если для тебя желание обладать ею сильнее самой сильной мужской страсти.
Борис Ельцин, наверняка, чувствовал нечто подобное, когда Михаил Горбачев изгнал его из Политбюро, кинув вслед: «В политику я тебя больше не пущу». Посмотрите потрясающие кадры из документального фильма Александра Сокурова «Советская элегия» 1988 года. Камера долго держит в кадре большого и сильного человека, сидящего в одиночестве на какой-то маленькой терраске. Он – это не просто видно, это током пробивает сквозь экран! – испытывает самую настоящую физическую муку от своей участи.
И уже совсем другой Ельцин 31 декабря 1999 года картинно прощается с Путиным на выходе из Кремля. Думал ли в тот момент первый президент России, что довольно скоро он окажется едва ли не на положении Хрущева – пленником в золотой клетке? Когда Ельцин ушел добровольно, то был, кажется, искренне счастлив.
Счастлив, по-моему, Михаил Горбачев, власть для которого, судя по всему, оказалась грузом совершенно неподъемным. Возможно, это осознание к нему пришло не сразу. Возможно, в декабре 1991 года он не до конца понимал, что делает, подписывая свое отречение. Люди, которые в тот момент были рядом с ним, потом рассказывали: Михаил Сергеевич, видимо, был уверен, что через какие-нибудь полгода-год он вернется в Кремль. Что его позовут обратно. Приползут, будут просить, умолять. Не приползли, не позвали. Возможно, только через несколько лет, после бессмысленной, унизительной попытки баллотироваться в президенты в 1996 году Горбачев понял, что с властью покончено. И только тогда смог в полной мере ощутить счастье избавления от нее.
Несколько лет назад я наблюдал за ним в компании таких же, как он, постаревших шестидесятников. Причем тех самых людей, которые в какой-то момент заговорили, что Горбачев исчерпал свой реформаторский потенциал, и стали громко требовать его ухода. Горби, одетый в демократичную черную водолазку, был абсолютно в своей тарелке, никому не припоминал зла, шутил, смеялся, выпивал и выглядел совершенно расслабленным и счастливым.
Будет ли когда-нибудь счастлив, расставшись с властью, Владимир Путин? Или изнутри его будет разрывать мучительная боль? Об этом, похоже, думать рано. С властью расставаться второй президент России явно не собирается.
Я не видел Михаила Касьянова сразу после отставки. Я могу только представить, что испытал Касьянов, когда в Брянске перед встречей бывшего премьер-министра со своими сторонниками какая-то нашистская шпана бросила в него яйцо, и оно каким-то образом – незаметно для окружающих – попало ему под пиджак. Касьянов виду не подал – так и провел всю встречу с раздавленным яйцом за пазухой. Самообладания экс-премьеру не занимать.
Спустя пять лет он выглядит совершенно счастливым человеком, находящимся в состоянии душевного равновесия и согласия с самим собой. Но видно и другое: большая политика неудержимо манит его, зовет обратно, и ему очень хочется туда вернуться. Сегодня – в роли лидера оппозиции. Что ж, сильные люди живут сильными чувствами. Им это простительно.
-Михаил Михайлович, вы ушли из власти, отказавшись от должности, и тем самым нарушили негласный чиновничий этикет. Подобное никому ещё не позволяли и не прощали.
-Видимо, неслучайно президент меня предупреждал при нашем прощании. Похоже, он держит слово.
-Когда впервые почувствовали, что на вас начинают давить?
-Как я уже рассказал, после реакции властей на бесланские события я решил идти в оппозиционную политику. Но я продолжал хранить молчание: не давал никаких интервью, не делал никаких заявлений для СМИ, нигде публично не выступал. Я намеренно держал долгую паузу, решив, что для бывшего премьер-министра – это нормальное, цивилизованное поведение в течение первого года после ухода с высшей ступени власти.
Купил эти строения на заёмные средства, рассчитывая вернуть кредит за счёт развития инвестиционного проекта. (Я собирался построить в «Сосновке» небольшой гостиничный комплекс.) Деньги занял не у государства или госбанка, а у друзей. Земля вокруг этих строений не покупалась, и, как была, так и, надеюсь, осталась государственная. Во-вторых, я оформил покупку совершенно официально, открыто, на собственное имя, а не на подставное лицо или оффшор, как это делают многие. В-третьих, когда в июне возникло предложение об этой покупке, то я из этических соображений счёл необходимым проинформировать об этом проекте президента. Никаких вопросов у него не возникло. Единственное, на что президент обратил моё внимание – чтобы все было оформлено по закону. Больше месяца мы с приятелем-юристом изучали документы с привлечением сторонних специалистов и пришли к выводу, что всё законно. В общем, я был абсолютно уверен, что всё прозрачно не только с юридической, но и с моральной точки зрения.
-Однако суд счёл иначе, отобрав у вас «Сосновку».
-Год длилось арбитражное разбирательство. Вначале суд признал меня добросовестным приобретателем и подтвердил мои законные права на эту собственность. Решение вступило в законную силу.
Но это не устроило власть. Они выдвинули новые иски, хорошенько «поработали» с судом, и в итоге по надуманным и сфабрикованным основаниям сделка была расторгнута. В соответствии с новым судебным решением «Сосновка» была официально возвращена мною в «закрома Родины».
- «Дачная история» была запущена в СМИ, когда вас не было в стране. Поднялась ещё дикая шумиха: вернётся Касьянов или нет?
-Тогда, в июле 2005 года, некоторые мои близкие знакомые, весьма осведомлённые в кремлёвских делах, уговаривали меня не возвращаться на родину. – И какие же аргументы они приводили? – Меня и мою жену убеждали, что ситуация в России изменилась, что критиковать власть становится опасно. И советовали – лучше вам с семьей в страну не возвращаться, с вашим-то именем и связями вы нормально устроитесь в Лондоне. Всем будет лучше, – убеждали они, – и друзьям-знакомым, и президенту, и вам. А то ведь, – добавляли непременно шепотом, – в Москве могут быть большие проблемы: наручники прямо в аэропорту наденут. – В общем, вам прислали «чёрную метку»: оставайтесь-ка вы лучше в добровольной эмиграции. – Похоже на то. Тем не менее я, как и намечал, вернулся из отпуска и с осени 2005 года начал ездить по стране. Самая первая поездка в Самару прошла без проблем. Встретился с общественностью. Выступил перед студентами в университете. После моего выступления, весьма критического, молодые люди начали выкрикивать с мест: «А вы можете прямо сейчас выйти с нами на улицу? Мы пойдем вместе с вами маршем протеста!»
К слову, больше ни в один университет в России меня не пустили. Ректоры не раз просили, чтобы я выступил с лекцией, но потом извинялись: сверху запретили, вы уж поймите, зачем нам личные неприятности и проблемы с финансированием?
Видимо, в Москве быстро разобрались, что надо остановить моё хождение в народ. Потом во время поездки в Нижний Новгород уже началась настоящая атака. Оперативники нагло, не маскируясь, ходили за нами по пятам, фиксируя на плёнку каждый шаг. На наших товарищей напали какие-то неадекватные отставные офицеры. Власти срочно подтянули «нашистов», улюлюкающих: «Вали в Америку!» и тому подобное. На «круглый стол», который мы проводили, заявилась целая делегация «единороссов» во главе с тем же Хинштейном. Они вели себя нагло и вызывающе, явно хотели спровоцировать скандал. Но, поняв, что собравшаяся публика не подаётся на их провокации, быстро ретировались.
В Курске дело дошло уже до уличных столкновений с «нашистами» и ещё какими-то молодчиками. Многие были то ли пьяные, то ли обкуренные. Они окружили со всех сторон здание, где собрались наши сторонники. В сторонке за их действиями внимательно следили два генерала: от ФСБ и МВД. Точнее сказать, они чуть ли не руководили этой операцией. Возле здания было припарковано множество оперативных машин. А совсем рядом стояла группа здоровенных парней в тяжелых ботинках и спортивной одежде. Более сотни этих «спортсменов» привезли на автобусах из соседних городов.
В какой-то момент, будто по команде, оголтелая толпа пошла на штурм здания. Стали ломиться в двери, орать в мегафоны, взрывать петарды, метать камни и яйца. Под их натиском двери затрещали, истошно закричала какая-то придавленная старушка. Наши люди отбили первую атаку. Милиция за всем наблюдала со стороны и не вмешивалась. Было ясно: ещё немного и начнётся настоящая бойня, прольётся кровь…
Видимо, тут до местного милицейского начальника дошло, что вся ответственность в случае чего ляжет на него. Тогда он послал коллегу – ФСБэшника по известному адресу и велел немедленно прекратить безобразие. «Нашисты» и боевики мгновенно испарились.
Такие истории с небольшими вариациями повторялись во всех городах, куда бы мы ни приехали. – Раньше замечал, что в метрах ста от ворот вашего дачного поселка стоял один и тот же джип серебристого цвета. В нем, как мне рассказали ваши помощники, дежурили филеры «Наших».
Однажды мой водитель, в прошлом профессиональный охранник, взглянув на этот джип, сказал: «Это такие же «нашисты», Евгений Алексеевич, как мы с вами. «Наружка» это, ребята из Конторы. Они профессионально прикидываются, будто дремлют, ничего не замечают, головы не поворачивают. На самом деле всё секут в зеркала заднего вида, номера всех проезжающих машин незаметно в блокнот записывают».
Специалист, конечно, подобен флюсу, но в данном случае готов был охотно поверить. Ведь операция «Наших», преследовавших вас, по степени проработки и наглости вряд ли была осуществима даже для этого любимого детища наших вождей. Заранее узнавать предстоящие маршруты поездок по стране, адреса ваших встреч и выступлений, загодя перебрасывать туда передовые группы из десятков активистов, где-то их размещать, кормить, поить, оплачивать им дорогу – на такое способна лишь государственная, я бы даже сказал, полувоенная организация. Это не по силам и не по карману скромным молодым людям, которыми представляются «нашисты».
Но в один прекрасный день я приезжаю к вам и гляжу, что-то отсутствует в пейзаже: джипа-то след простыл. Как вам удалось отвадить «нашистов»? Или финансирование у ребят кончилось? – А мы подумали-подумали, да написали заявление в прокуратуру, что члены движения «Наши», бросающие грабли под колеса моего автомобиля, движущегося на высокой скорости, создают заведомо аварийную ситуацию. А значит, преднамеренно совершают покушение на жизнь общественного деятеля. И это было зафиксировано камерами наружного наблюдения, установленными на трассе. На этот счет в нашем уголовном кодексе есть статья – до 20 лет лишения свободы.
С другой стороны, ни для кого не секрет, что «нашистам» покровительствует высшее руководство страны. Путин встречается с комиссарами этого движения и даёт им наставления. Президент Медведев посещает их летний лагерь. Глава «нашистов» Якеменко трудится руководителем федерального агентства по делам молодежи, воспитывает подрастающее поколение. Получается, что первые лица страны фактически поощряют противозаконные действия активистов своей организации. Эта криминальная взаимосвязь стала очевидной, и поэтому, вполне вероятно, что власть решила прекратить физическое преследование меня и моей семьи. – В 2006 году вы создали новую политическую организацию – Народно-демократический союз. Признайтесь, затем, чтобы участвовать в парламентских выборах- 2007?
-Нет, мы с Ириной Хакамадой, Константином Мерзликиным, Николаем Травкиным, Александром Половинкиным, другими политически активными людьми из различных регионов страны, которые стояли у истоков Народно-демократического союза, изначально закладывались на то, что нам необходим инструмент политической работы на местах, а не «лицензия» на участие в думских выборах. Поверьте, я не наивный человек и был уверен, что нам не дадут зарегистрировать партию. Так оно в итоге и произошло. Пройдя все судебные инстанции в России, мы подали иск на отказ в регистрации партии в Европейский суд по правам человека.
К тому же я был убеждён, что ни одну реально оппозиционную демократическую партию в парламент не допустят.
Лидеры СПС и «Яблока» тогда со мной не соглашались. Они оставались в плену иллюзий, что нужны Путину как хорошая картинка для Запада, чтобы при случае продемонстрировать: а вот в этой клетке у нас демократы живут.
-По-вашему, на выборы в Госдуму надо было изначально махнуть рукой? – Ничего подобного. Демократическая оппозиция могла проломить ситуацию и добиться успеха, если бы выступила единым фронтом. Собственно к этому я и призывал.
Помните такой важный эпизод: выборы в Московскую городскую Думу в конце 2005 года? – Разумеется, все-таки вторые по значению выборы законодательного органа власти в стране. Как раз во время тех выборов единственный раз «Яблоко» и СПС объединились и смогли преодолеть барьер в 10 процентов.
-Так вот, тогда если бы удалось реализовать все предварительные договоренности, результат был бы гораздо выше, и ситуация к декабрю 2007 года была бы иной. Мы тогда провели переговоры с Союзом правых сил и «Яблоком» о том, чтобы сформировать единый список с яркими лидерами.
Я предлагал, чтобы список возглавили Ирина Хакамада и Сергей Митрохин. Мы все должны были взять на себя обязательство обеспечить политическую поддержку этим кандидатам, объединить имеющиеся ресурсы, выступить единым фронтом. В итоге мы точно получили бы в городской Думе влиятельную фракцию. По списку какой партии – «Яблока» или СПС – они пошли бы, неважно. Согласились все: Явлинский, Немцов, Чубайс, Хакамада, Митрохин. Несмотря на все известные столичные административные ухищрения, результат мог бы быть никак не менее 20 процентов.
Но в последний момент Чубайс откровенно сказал мне: «Знаете, это слишком высокий политический градус. Зачем нам это нужно? Мне нормальные отношения с Путиным и Сурковым намного важнее этой вашей московской Думы».
- Что ж, вполне в духе Анатолия Борисовича …
– После этого конструкция разрушилась. Объединение все-таки состоялось, но скорее техническое, а не политическое. Результат этой «технической операции» известен: сначала фракция из трёх человек лишилась депутата, моментально переметнувшегося в «партию власти», а затем, немало удивив своих избирателей, оставшиеся два депутата дружно поддержали Лужкова при назначении на пост мэра Москвы. Такая фракция скорее дискредитировала демократов в глазах жителей столицы. Но я по-прежнему уверен: если бы мы действительно подняли тогда градус политической борьбы на московских выборах, то разбудили бы граждан и к парламентским, и к президентским выборам. В 2007 году мои призывы объединиться в коалицию на выборах в Думу вновь были проигнорированы и «Яблоком», и СПС. В противном случае никаких шансов не было, что и подтвердилось 2 декабря. – Но тогда в декабре 2005 года после вашей негативной оценки результатов выборов в Мосгордуму Григорий Явлинский заявил: «Касьянов хотел к нам в партию вступить, но передумал». Вы действительно собирались стать членом «Яблока»? – Дело было гораздо серьезнее. Поначалу моя идея «поднять политический градус» Явлинскому очень нравилась.Согласовав план совместного похода наших сторонников в Мосгордуму, мы стали обсуждать, как будем жить после выборов. В последний день переговоров, просидев вдвоем с Явлинским весь вечер и всю ночь, мы согласовали следующую конструкцию. Лидеры демократов: Хакамада, Немцов, Рыжков, – все входят в «Яблоко» (они были готовы, я выступал от их имени). Митрохин, Иваненко, естественно, тоже там, и от нас – Мерзликин. Затем на съезде мы формируем в партии новый политсовет, бюро – назовите, как хотите. Фактически создается новое ядро демократической общественности. С Явлинским мы согласовали, что предложим съезду главой партии избрать меня, а он будет единственным заместителем. – Неужели Явлинский готов был уступить Вам лидерство? – Да. Во всяком случае, на тот момент, когда мы с ним эту конструкцию согласовали. Мы договорились, что партия будет по-прежнему называться «Яблоко» – для Явлинского это было принципиально. Для меня же было важнее объединить все силы демократической оппозиции. Мы решили, что в такой конструкции, плавно наращивая политическую активность, идем на думские выборы 2007 года, а потом – на президентские. Всё утвердили.
Но утром звонит Григорий Алексеевич и говорит: «Прошу прощения, я вынужден отказаться от всех наших договоренностей». Что случилось за несколько часов? – не знаю. Но я благодарен ему, что он позвонил и извинился, не ставя себя и меня в неудобное положение.
-Такое с Явлинским случалось уже не раз. Весной 1995 года он в эфире моей программы «Итоги» пожал руку Егору Гайдару в знак согласия пойти на думские выборы единым блоком. А на следующий день точно так же заявил, что никакого блока не будет, что его неправильно поняли. В 2003 году они – на этот раз с Немцовым – снова вроде бы почти договорились, но потом опять «рассосалось».
Значит, это глубокое разочарование в коллегах по демократическому флангу заставило вас искать других союзников? Как появилась «Другая Россия»?
Мы провели первый «Марш несогласных» в Москве в декабре 2006 года, затем в марте – в Питере, потом в апреле в Москве. На улицы выходили уже не сотни, а тысячи граждан, протестовавших против беззакония, против этого режима, растоптавшего Конституцию демократического государства.
Власти очень испугались и отдавали приказы жестоко подавлять инакомыслие, мирные протесты граждан. Ведь во время этих демонстраций не было помято ни одной машины, не было разбито ни одного стекла. Зато ОМОН разбил в кровь не одну голову участников демонстраций, случайных прохожих и журналистов.
- За союз с Лимоновым вас тогда жестоко критиковали. «Яблоко» и СПС отказались присоединиться к «Другой России» и участвовать в «Маршах несогласных», заявив, что союз с Лимоновым и другими националистическими или ультралевыми силами для них категорически неприемлем. – Я по-прежнему считаю, что в ситуации, когда в стране отсутствует политическая конкуренция, и вопрос стоит о сохранении конституционного строя демократического государства, союз с левыми, а также со всеми оппозиционными силами, которые обязуются уважать демократические ценности, права и свободы, не только возможен, но и необходим. Надо уметь слушать не только соратников, но и оппонентов, налаживать с ними диалог. Ведь сегодня в борьбе за сохранение демократического устройства государства они являются нашими союзниками.
Кстати, Эдуард Лимонов и его сторонники за год существования «Другой России» ни разу не нарушили взятых на себя обязательств, ни разу не выступили под лозунгами, которые противоречили бы российской конституции или нашим представлениям о демократии. Я не говорю сейчас о вопросах социальной и экономической политики, – тут у нас были и остаются громадные разногласия. – Однако «Другая Россия» быстро раскололась. Вы покинули её первым. Почему? – Весной 2007 года, когда политическая активность нарастала, я поставил перед коллегами по «Другой России» вопрос о том, что график подготовки к президентским выборам очень сжатый. До выборов всего год, поэтому уже в июле 2007 года мы должны определиться, кто будет единым кандидатом в президенты от демократических сил. Я предложил такую схему: пригласить самых уважаемых людей в стране, прежде всего правозащитников, авторитетных учёных, представителей творческой интеллигенции, чтобы они сказали решающее слово при выборе кандидата. Я также настаивал, чтобы помимо лидеров «Другой России» в этой процедуре участвовали бы и лидеры «Яблока» и СПС. Представители неполитического крыла «Другой России» – Людмила Алексеева, Александр Аузан, Георгий Сатаров с этим согласились. Идею также поддержал Эдуард Лимонов, но Гарри Каспаров выступил против. Однако ничего внятного, работающего на практике, взамен предложено не было. Сторонники Гарри Каспарова решили проводить в регионах собрания активистов, назвав их американским словом «праймериз».Как показала практика, это была ошибка. Вместо консолидации разрозненных оппозиционных общественно-политических сил вокруг демократической программы и единого кандидата эти собрания разобщали активистов демфланга и порой дезориентировали их в политическом пространстве.
-Оппозиция так и не выдвинула единого кандидата на президентских выборах. А когда вы объявили, что будете в них участвовать, никто из дружественных организаций: СПС, «Яблоко», «Другая Россия» вас не поддержал. Собственно, выборов в стране не было. Результат таких выборов ни у кого не вызывал сомнения. Задолго до назначенной даты Путин назвал имя будущего президента. Мне до сих пор непонятно, а зачем вы вообще решили участвовать в кампании? На что вы рассчитывали?
-Может, это прозвучит высокопарно, но кто-то должен был попытаться дать бой этой беззастенчиво наглой и насквозь фальшивой операции «Преемник». Я очень хорошо отдаю себе отчёт, что в стране не так много моих рьяных поклонников, но при этом довольно немало людей, в целом разделяющих мои взгляды. Они, безусловно, проголосовали бы против авторитарной системы, за либеральные ценности. Наряду с этим, не нужно забывать и про другую, весьма большую группу граждан; во время предвыборной кампании люди не раз мне откровенно говорили: «Лично вы мне не нравитесь, но, кроме вас, голосовать вообще не за кого».
- В начале предвыборной кампании многие считали, что вас зарегистрируют, дадут принять участие в выборах.
- Я и сам считал, что вероятность очень высока. Полагал, что у руководства страны, и в первую очередь у Владимира Путина, достаточно здравого смысла, чтобы окончательно не подрывать веру людей в то, что институт выборов в России, хоть и со «спецификой», но существует.
По всем ощущениям и по имевшейся у нас информации, до Нового года власть действительно была настроена на то, чтобы не препятствовать моей регистрации. Рассуждали примерно так: он много голосов не наберёт, но зато Кремль никто не сможет упрекнуть в подавлении оппозиции. В начале января я даже заключил пари с Борисом Немцовым, что меня зарегистрируют.
Но тут предвыборная ситуация начала меняться. Активисты нашей партии, собирая подписи в мою поддержку, вели активную агитацию среди граждан. Наши представители в регионах, опираясь на данные местных социологических служб, сообщали, что настроения в поддержку моей кандидатуры стали расти. В середине января уровень поддержки вырос с фоновых 5-7 процентов в среднем по России, как минимум, вдвое, а в двух-трёх регионах доходил даже до 20. Это было за месяц до главной фазы предвыборной кампании, до возможного доступа к агитации по телевидению. Как мне известно, аналогичные данные докладывали президенту и другим руководителям по каналам спецслужб.
Здесь сработали разные факторы. После думских выборов многие люди осознали, что власть фактически их изнасиловала, заставив, в том числе, под угрозой потери рабочих мест, проголосовать за «Единую Россию». Многие стали склоняться к тому, чтобы на президентских выборах проголосовать протестно.
Кроме того, в России всё делается в самый последний момент. Многие люди принимают решение на избирательном участке, уже получив бюллетень. Этот фактор мог тоже принести дополнительные голоса.
- Как вы это себе представляете?
- Человек читает бюллетень, а там пять фамилий – по алфавиту. Что он дальше думает? Богданов – неизвестно, кто такой, Жириновский – про него все знаем, Зюганов – с ним тоже все понятно. Кто остается? – Касьянов да Медведев. Многие люди в регионах даже не знали, что я давно уже перестал быть премьером, они часто спрашивали: «А почему вас так давно не видно по телевизору? Повысьте нам пенсии, пожалуйста!» Есть множество людей, которые особенно не следят за политикой, но помнят меня еще с премьерских времен. И те, которые особенно никогда не заморачивались политикой, а обычно голосовали за власть, рассуждали бы примерно так: «Ой, так это ж и есть тот самый преемник…» Отторжение граждан от политической жизни, её увод из публичного поля – могли дать совершенно неожиданные результаты!
Мы ведь работали именно в этом направлении – создать для власти настоящие риски. Мы считали, что сможем набрать не менее 25 процентов голосов, и это было совершенно реально. Зюганов с Жириновским должны были собрать ещё 25 процентов. А это уже второй тур. В конечном счёте, всё это и послужило причиной для политического решения отказать мне в регистрации. Власть, выбирая между легитимностью выборов с риском получить непредсказуемый результат и «кривым», но гарантированным итогом операции «преемник», остановилась на втором варианте.
-Теперь остаётся только гадать, правы вы были в своих расчетах или нет? Вам не дали их проверить на практике: ЦИК срезал кандидата Касьянова на подписях, забраковав их.
-Нам всем, гражданам России, не дали проверить действие Конституции. Мы собрали больше двух миллионов подписей (моя жена Ирина, например, одна собрала в Москве за месяц 2600 подписей). Хотя мы долго готовились, обучали наших активистов сбору подписей, у нас было семь тысяч сборщиков, – это было невыносимо тяжело. Прежде чем передать подписи в ЦИК, их в штабе тщательно перепроверили. Мы специально пригласили людей, которые раньше работали в Центризбиркоме и знают все тонкости этого дела.
Из 600 тысяч подписей, проверенных ЦИКом, как того требует закон, только 213 были признаны «недостоверными». Это когда против фамилии и паспортных данных гражданина стоит подпись, в подлинности которой возникли сомнения. Иными словами, подделка. Таких случаев, повторяю, в наших подписных листах, согласно официальному протоколу ЦИКа, выявлено всего 213 на два с лишним миллиона! Остальные подписи, которые ЦИК отказался принять, были отнесены к категории «недействительных». Их подлинность не ставилась под сомнение, претензии были предъявлены к оформлению подписных листов.
Например, при написании адреса регистрации кто-то написал «Переделкино», а надо писать вот так: «пос. Переделкино».
Или как люди обычно указывают дату? Скажем, как они напишут «24 декабря 2007 года»? Так же, как вы и я: «24.12.07». Нет, говорят в ЦИКе, неправильно, надо писать: «24.12.2007».
От подобных мелких погрешностей никто не застрахован. Вот так и насчитали 13 процентов «брака».
То есть никто – ни ЦИК, ни позднее Верховный суд, не поставили под сомнение, что два миллиона граждан действительно собственноручно расписались в мою поддержку. Они выразили политическую, гражданскую волю, что хотят видеть меня в качестве независимого кандидата в президенты. Но ЦИК и Верховный суд трактовали закон таким образом, что технологические особенности оформления подписных листов были поставлены выше волеизъявления граждан. – Через год с небольшим после президентских выборов председатель ЦИК г-н Чуров неожиданно заявил, что некоторые люди из Кремля оказывали на него давление, чтобы вас зарегистрировали кандидатом в президенты. Вы знаете, кто эти люди? И чего это вдруг так разоткровенничался Чуров?
-Это надо у самого Чурова спрашивать. А я вам лучше расскажу другой случай. Через неделю после выборной кампании мы столкнулись с ним в коридоре радиостанции «Эхо Москвы». Он чуть ли не на шею мне бросился со словами: « Когда всё закончится, я хотел бы встретиться с вами и выпить водки».
- Действительно, когда всё это закончится? Водки можно было бы тогда выпить. Только с Чуровым ли? Ну, да ладно…
Вот прошли так называемые выборы. Что вы решили делать дальше? – Продолжать начатое дело, нашу политическую работу. Искать и находить возможности открывать людям глаза на происходящее в нашей стране. Заставлять их всерьёз задуматься о своём будущем в условиях несвободы.
К тому же вскоре мы получили весомую поддержку от европейских коллег: Российский народно-демократический союз приняли в Европейскую партию либералов, демократов и реформаторов. – Но ведь РНДС даже не имеет регистрации, значит, по мнению российских властей, не существует. – Либералы на то и являются либералами, чтобы смотреть на вещи по существу, а не по форме. На Западе для большинства политиков совершенно очевидно, что в России сегодня не оставлено камня на камне от демократических институтов, а есть только их имитация. И нашим друзьям, европейским либералам, также абсолютно ясно, что нас в России не регистрируют в нарушение Конституции и Европейской конвенции о правах человека, чтобы не допустить нашу партию к выборам.
Недавно на одной европейской конференции я встретился с Вольфгангом Шюсселем, который рассказал такую историю. Когда он был с визитом в Москве в качестве главы правительства Австрии, Путин пригласил его домой на ужин. В ответ на дружескую критику о состоянии демократии в России Путин клятвенно обещал, что и со свободой СМИ и с политическими свободами в России всё будет нормально, только вы (Европейский союз) нас не бросайте. Так вот,- закончил свой рассказ Шюссель, – большинство политиков в Европе сегодня считают, что Путин свои обещания не выполнил. – Показательная история. После президентских выборов какие-то попытки объединиться ещё предпринимались?
- К сожалению, объединяться на демократическом фланге уже практически некому: здесь остались только две последовательно оппозиционные организации. Это РНДС и новое движение «Солидарность», формируемое на базе распавшегося Союза правых сил и Объединённого гражданского фронта. Хотим верить в то, что взаимодействие будет успешным.
Также мы не можем исключать того, что партия «Яблоко» перестанет поступаться принципами. У нас с ними налаженные контакты – как в центре, так и во многих регионах. Думаю, что по важнейшим вопросам политической жизни страны мы можем формировать единую позицию. – Успешная политическая деятельность, пожалуй, невозможна без поддержки со стороны предпринимателей. Интересно, а как повели себя ваши друзья из бизнеса, когда вы оказались в оппозиции? К примеру, вы по-прежнему поддерживаете отношения с Романом Абрамовичем, Александром Мамутом?
-А почему вы только о них спрашиваете? Когда-то у меня были хорошие отношения со многими крупными предпринимателями, с кем-то даже связывала личная дружба. Должен признаться, все они, как один, были категорически против того, чтобы я возвращался в политику и переходил в оппозицию Владимиру Путину. Их логику можно сформулировать так: будь ты хоть тысячу раз прав, но ты же знаешь этих гбэшников, всё равно плетью обуха не перебьёшь. А будешь сопротивляться – не только себя, но и всех нас погубишь. Однако я их совету не внял, и после этого дружеские отношения быстро сошли на «нет».
Вы даже не представляете себе, насколько велик страх перед властью у людей, которые, казалось, много чего в жизни прошли, много чего достигли и вроде бы не должны ничего бояться. Немудрено, что после того, как я заявил об антиконституционности «бесланского пакета» и начал последовательно критиковать власть, некоторые стали «рубить концы» и обеспечивать для себя прикрытие. Например, один мой хороший приятель дал мне денег взаймы, чтобы я мог начать консалтинговый бизнес и открыть компанию «МК-Аналитика». Но как только я вошёл в конфронтацию с властью, прислал мне официальное письмо, потребовав вернуть кредит досрочно. И для пущей надёжности сообщил о своём требовании ко мне через СМИ. Сегодня даже просто встречаться с оппозиционным политиком – опасно. Предприниматели извлекли для себя уроки из истории с ЮКОСом, никто не хочет повторять печальную судьбу Ходорковского. – Несколько лет назад вы были на дне рождения одного известного либерального политика. Там было много бизнесменов и политиков, чьи имена у всех на слуху. Прежде они за честь считали пообщаться с вами, тут же – явно чурались, прятали глаза. Когда же настало время рассаживаться, все стали как-то нервно переминаться с ноги на ногу, лишь бы только не оказаться за одним столом с вами. Всем было очень неловко. Вы облегчили всем задачу, заняв самую дальнюю позицию в углу, и только Олег Сысуев решился к вам присоединиться.
-А теперь расскажу вам то, что вы не знаете. На следующий год тот же политик, с которым нас связывают тёплые, хорошие отношения, вновь справлял день рождения. Накануне он приехал ко мне домой и до глубокой ночи оправдывался, что очень хотел бы видеть меня на своём празднике, но многие из прошлогодних гостей поставили ультиматум: если опять будет Касьянов – они точно не придут. «Ты пойми, на кону выборы в Думу, спонсоров нельзя раздражать».
Я, конечно, никуда не пошёл. Но вконец запуганные спонсоры всё равно проигнорировали мероприятие. Бедный именинник ещё долго стенал: как же так, я всё урегулировал, а они «кинули». Как впрочем, не помогли его партии и через полтора месяца на выборах.
-Вам по-человечески не обидно, что от вас шарахаются как от чумы? – Не надо судить людей строго. Можно войти в их положение. В конце концов, за ними стоит многомиллиардный бизнес, производство, десятки тысяч рабочих мест. Они отвечают не только за себя.
- Мне хотелось бы понять, что должен чувствовать человек, который был на олимпе власти, а потом его вдруг объявили чуть ли не врагом народа, пытаются превратить в маргинала? Прежде губернаторы перед вами все стелились, а теперь, узнав про ваш приезд в город, в лучшем случае тут же его покидают. Вас преследует оголтелая прокремлёвская молодёжь. Травят официальные телеканалы и газеты, обвиняя во всех смертных грехах, включая шпионаж.
Апофеоз: бывшего премьер-министра пытался задержать на «Марше несогласных» ОМОН. Хитом стали фотографии, как вас буквально рвут на части: охрана, отбивая, тянет в одну сторону, а омоновцы – в другую.
-В ответ на этот вопрос я всегда рассказываю один из старых добрых советских анекдотов (они вообще получили в наши дни «вторую жизнь»). «В последнее издание энциклопедии вкралась досадная опечатка. Вместо «выдающийся государственный и партийный деятель, кавалер многих орденов и лауреат всевозможных премий» следует читать «разоблачён в качестве врага народа и шпиона семи иностранных разведок».
Если серьёзно, то сначала было несколько неуютно. Потом привык. Куда тяжелее привыкали члены моей семьи, но и они молодцы, давно справились с этим. Такова уж жизнь в России, никогда не знаешь, как всё повернётся завтра. А тем более – послезавтра. В любом случае, не зря говорят: за одного битого двух небитых дают.