Пофигизм

Здесь есть методологическая дилемма. Низкое происхождение философского термина служит достаточным основанием от него отвернуться. Делается это не без тайного умысла оставить родину без света, чтобы легче бесчинствовать. Производные от крепких слов – наилучшее средство для стирки родной действительности, их порождающей и ими порожденной. Гласный запрет на них – тормоз познания – можно сравнить с запретом аптек как разносчиков наркомании.

Пофигизм – стройная система. Он возник из ощущения шершавости жизни. Слишком много заноз – лучше ни до чего не дотрагиваться. Слишком по-чужому звучат все абстрактные русские слова – не стоит и вслушиваться. И тогда хоть трын-трава не расти.

Обобщенный опыт поколений, пофигизм, на первый взгляд, знак облома. Все обломалось, и всех придавило. Но это – полправды, подспудное самооправдание. Врет молодец: в те былинные дни, когда ему только казалось, что «все по плечу», было ему уже слишком многое по...

Пофигизм утвердился благодаря безмерным поборам, со времен раскола, Смутного времени, самозванцев, Петра Первого, с отменой Юрьева дня, с приходом коллективизации, с уничтожением приусадебных участков, кампании против алкоголизма, государственного уничтожения частных вкладов. Пофигизм – философия нокаута:

Я лежу, не охаю, –

Мне теперь все по...

Казалось бы, стоическое «не охаю», – но это только видимость стоицизма, негордый «блэнд» смирения и задушенной ненависти, горечи и отчаяния, покорности и раздавленности. У нас нет философов западной складки и мудрецов – восточной, но зато есть пофигизм – отфильтрованный базар безымянной русской народной мудрости. Ее кладезь переводится на нормальный язык как подпол, подвал, андерграунд единственно возможного исторического сознания, вытеснившего другие формы жизни, негативно относящегося к любым пафосным предложениям. Бункер пофигизма оказался прочнее революционного романтизма и пропагандистского пафоса первых пятилеток.

Из разряда общественного подполья, с отчужденной собственностью трижды иронического «родного» завода, никогда им не бывшего, пофигизм распространился на все другие ощущения жизни, разлился, как нефть по воде, подмял под себя общий тонус национального существования, вторгся в зону чувств, настроений и расположился настоящим хозяином положения.

Пофигизм можно было бы назвать русской версией европейского цинизма, но такое определение больше запутывает суть дела, чем проясняет аналогию. На Западе любят рассуждать о цинизме советских времен, вообще о русском цинизме. Это – проекция постороннего, не слишком взыскательного к своей точности взгляда. Пофигизм, на первый взгляд, близок к цинизму разочарованием в возможностях подлинной связи между «я» и «другими», месть «другим» за невозможность этой связи. Между тем пофигизм разительно отличается от цинизма равнодушием к успеху и отказом найти выигрышное основание для саморазвития. Цинизм динамичен, пофигизм – неподвижен.

Пофигизм – пассивное сопротивление, саботаж, ставший пожизненным тормозом. При невыносимом режиме пофигизм достигает почти что статуса диссидентства, и его часто путают с активно выбранной социальной позицией. Пофигизм и в последние годы советской власти считался у либералов прогрессивным явлением, вызывал восторг, умиление. Но когда режим кончился, оказалось, что пофигизм настолько вошел в кровь народа, что сработал против либеральных идей.

Трудно сказать, что было причиной, а что – следствием, но разочарование первой шеренги реформаторов в собственном народе было, во всяком случае, оправданием коррупции и ее мотором. Народ не откликнулся – значит: обогащайся. Пофигизм похоронил романтику реформ так же однозначно, как и романтику революции. В сущности, пофигизм показал невозможность общественной жизни в России ни в каком виде. Он априорнее любой реальной попытки перемен; «ветер перемен» оказался конфузливым выпусканием газов. К началу 1990-х годов народ был уже закоренелым, окончательным пофигистом, к реформам исторически опоздали, разница в сорок лет между, скажем, Ригой и Москвой стала «судьбоносной», разрыв времен – необратимым. Из функционального расстройства, которым пофигизм еще был в России 1917 года, он перешел в органическое состояние.

Пофигизм – не разочарование западника и не фундаментальная ценность славянофила; это – конечное слияние двух направлений. Западничество привнесло сюда свою рефлексию; славянофильство – созерцательность и здоровую лень. Пофигизм убил русскую демократию.