«Бутусов давно стал термином»

Режиссер Александр Молочников — памяти мастера

Бутусов — это и есть российский театр нулевых, десятых, двадцатых годов. В 2010-м вышла его «Чайка» — и поделила этот театр на «до» и «после». Когда это случилось, ГИТИС гудел — не помню ни одного спектакля, который с такой страстью обсуждали бы все. Затертая до дыр, опостылевшая всем в отрывках на втором и третьем курсах, пьеса вдруг была взорвана изнутри — и оживлена.

Все, что мы делали до этого, казалось полной туфтой, а его театр, подход, свобода, фантазия — этому хотелось подражать.

Что и началось: студенты-режиссеры делали бутусовские отрывки, включали громкую музыку, сыпали опилки, плескались водой. Актеры мечтали и сокрушались: «Жаль, я не бутусовский актер!» Театры старались узнать, когда появится у него окошко в расписанном на несколько лет графике, а другие режиссеры завидовали и уважали.

Теперь можно было делать театр «не бутусовским», или говорить «в эту сцену добавить бы что-то бутусовское», или «только давайте без бутусовщины тут». Так было можно — нельзя было только представить театр без Бутусова, потому что без него все было бы другим. Любил ты его или ненавидел — ты всегда был в контексте его гения. Он давно стал термином, как Някрошюс и Додин, как Фоменко и Мейерхольд — только сегодняшний, еще недавно молодой и всегда очень простой, как будто бы досягаемый.

О нем ходили легенды: что он может прийти на репетицию, выбритый только наполовину. Что, однажды рассказывая о спектакле, залил белые штаны кофе и был так увлечен, что не заметил, а когда ему сказали, он наивно попросил замхудрука МХТ их постирать. И в этом не было высокомерия, просто: что такое пятно от кофе против искусства? В апреле он мог попросить актеров сыграть вариант сцены «от 12 февраля» и искренне не понимал, как же никто не помнит, что там было?! Постоянно менял роли и костюмы, а иногда и сцены местами. Собственно, его «Иванов» в МХТ был сыгран задом наперед: от самоубийства — к первой сцене.

Его спектакли невозможно было репетировать, не принося десятки этюдов, то есть, в общем-то, режиссерских решений, предложений, которые только он умел довести и возвести в степень. По режиссерскому методу лично для меня он — именно Някрошюс, который научился делать настолько же космические спектакли из неведомого сора.

Там, где у Эймунтаса капала на бумажную рубашку тающая глыба льда, у Юрия Николаевича дождем сыпались пачки сигарет или покрышки машин, рис, свернутые ковры.

У него Маша кормила из ведра коня-Вершинина под хохот зала, и вдруг оказывалось, что «зад» коня — это ее муж Кулыгин. Папа в «Сыне», не зная, что делать с ребенком-аутистом, залезал по батарее под потолок. Четырежды кончал с собой Треплев в «Чайке» после финальной сцены с Ниной, сыгранной всем составом спектакля по очереди, а Нина была — то из фильмов Линча (гротескная до невозможности), то из Стеклова (человечная, доводившая зал до слез). Бутусов умел в секунду вырастить из забавного этюда трагедию.

Мы никогда не работали, никогда не дружили, я никогда у него не учился — мы стали немного общаться уже здесь, то есть за занавесом страны, где он получил шесть «Золотых масок». При этом я всегда представлял ЮНБ на всех моих репетициях. Я и репетировать-то научился благодаря ему, его интервью, спектаклям и рассказам о его работе.

Это он научил определенным образом относиться к актерам: актеры — потенциально боги, но сделать их богами — задача режиссера.

Выбить их из удобной позы, не бояться идти на конфликт, сказать, что то, что они делают — плохо, довести до предела, но обязательно, и это было важнейшее его качество, — дойти до этого предела самому! Почему было трудно ненавидеть Бутусова, как бы ни изматывал он артистов на репетиции? Потому что ему самому было больнее всех от того, что кто-то недостаточно хорошо играет. Он жил театром не в забронзовевшем смысле слова: он буквально кочевал из репзала в репзал. Танцевал, включал громкую музыку, учил всех вокруг главному — свободе и любви к театру, священнодействию и перфекционизму.

Он верил, что спектакль рождается именно на репетиции, и потому не жалел на них сил и фантазии: ставил световые приборы для создания атмосферы, набивал зал реквизитом. Спектакли его в итоге часто и выглядели как репетиция на сцене — в чем его с какого-то момента стали винить. Критики ныли, что его версии Шекспира, Чехова и Брехта — один большой калейдоскоп этюдов.

Когда я узнал, что он уехал, я помню, что прыгал от счастья. Я подумал, что если уж он не смог там, значит, и я точно все сделал правильно.

Начинал он на Западе, как и все, трудно — и одна из мизансцен трагедии в том, что именно в этом году все у него стало налаживаться. В феврале должна была состояться громкая премьера в главном театре в Осло, он начал делать спектакль в Румынии, школу в Китае! Кстати, его маленький сын Серафим сидел на всех репетициях и на занятиях в институте, смотрел детский спектакль Рижского театра десятки раз. Бутусов успевал быть не только гением, но и фантастическим отцом.

«Здесь, в Европе, он также отвоевывал себе право оставаться выдающимся режиссером — и делать свой, именно свой театр. Такой театр тяжело сохранить и все сложнее им заниматься: в России — цензура, на Западе — коммерция и профсоюзы. Но если мы хотим, а я хочу, сохранить «бутусовщину» — то есть независимость, непредсказуемость и невторичность — придется ежедневно вспоминать, чему Вы нас научили, мастер.»

9 августа режиссер Юрий Бутусов утонул во время отпуска в Болгарии, где находился вместе с семьей.

ОТ РЕДАКЦИИ

Волна Бутусова

Памяти русского режиссера

Юра.

Юрий Николаевич.

Бутусов.

Он словно сам поставил свой финал. Непредсказуемый, но так похожий на все, чему был посвящен его театр.

Если правда, что его унесла в море волна, если правда, что он вошёл в бурную воду и не смог вернуться, похоже: есть предначертанность.

Не будет новой работы в Норвегии, не будет жизни с двумя детьми и женой в европейских пейзажах. Работы по четким правилам, где никто не признает двенадцать часов репетиций, катастроф сознания и тщету финальных триумфов.

…Яростный. Не способный договариваться ни о чем. Бунтарский, хрупкий и непримиримый. Он и сам нес в себе эти начала — ярость, нежность, непримиримость. Поэзию бытия. И его тяжесть. Смех и плач. Одиночество. Отчаяние. И трагическую непритертость к норме.

Как же много любви его окружало в России. Как же несправедлив — совсем по законам его режиссуры — финал. И как страшно видеть мощь настоящего Театра: он пишет судьбу и управляет стихией, он ставит биографию, исходя из всей логики предшествующей «пьесы».

Но! Бутусов поставил «Чайку», «Лира», «Гамлета», «Пер-Гюнта», «Войцека», «Сны осенью», «Сына»… И еще — холмы и горы мощнейшего сценического текста. Который до конца останется с теми, кто был его свидетелем.

Юрий Бутусов, грандиозный русский режиссёр, — жертва подлого времени.

И нам не оплакать его — как и всех погибших…

Марина Токарева