В лондонской газете Файнэншиал Таймс от 1 июля (98) появилась статья Кристии Фрилэнд под названием "Секс: разговоры и намеки". Это статья о России - о новых веяниях на российском телевидении, именно о телешоу, обсуждающих сексуальные темы. Одну из героинь этой статьи, Лену Ханга, я знаю, и писал уже о ней по поводу ее программы "Про это". Вторая героиня - Юлия Мишова (не уверен, что правильно произношу эту фамилию), ведущая программы "Я сама", мне неизвестна. Тем более интересно было прочитать о ней и ее антрепризе. Прочитал же я о ней в Файнэншиэл Таймс следующее:

Одно из лучших недавних шоу в программе "Я сама" представило некую Юлию Георгиевну, веселую, оживленно смеющуюся женщину лет около пятидесяти, которая была приглашена в качестве живой иллюстрации к обсуждавшейся теме. Тема же была - "Рабство у страсти". Юлия Георгиевна рассказывала, как она жила и рассталась с тремя мужьями, а сейчас вышла замуж четвертый раз, - и все по причине неудовлетворенного желания найти наконец истинную любовь.

Поначалу казалось, что этот сюжет как нельзя лучше отвечает пошловатому декору, украшающему сцену, на которой разыгрывается шоу (чего стоит одна заставка - название передачи, написанное губной помадой на зеркале). Но по мере того, как разворачивалась история Юлии Георгиевны и в аудитории разгорались дебаты, сторонний зритель начинал по-иному воспринимать не только вопросы, обсуждавшиеся на шоу, но и саму проблему сегодняшних женщин в России.

Конечно, интеллектуальный уровень этого шоу заставляет краснеть западного зрителя. Да и мои интеллигентные знакомые-москвичи корчат гримасу, стоит лишь спросить их, смотрят ли они эту передачу, - но в то же время не лишено интереса, что романтические иллюзии Юлии Георгиевны идут не от бульварных западных романов, а скорее от Толстого.

И она сама, и люди в аудитории совершенно свободно и непринужденно сдабривали свои реплики цитатами из мировой классики - от Гоголя до Пикассо. Трудно, конечно, сказать что-либо позитивное о репрессивном советском режиме, но, слушая этих в общем-то заурядных людей, невозможно удержаться от мысли, что железный занавес, отгораживавший Советский Союз от проникновения западной поп-культуры, не так уж однозначно плох.

Другим сюрпризом, озадачившим наблюдателей постсоветской жизни, была реакция аудитории на откровения сексуально озабоченной Юлии Георгиевны. Ее не осуждали, а одобряли, даже аплодировали ей. Одна средних лет женщина сказала, например, что сама она была замужем только один раз и завидует Юлии Георгиевне. Другая пошла еще дальше, заявив: "Нужно гордиться тем, что у нас в Москве есть такие женщины, с такой жаждой жизни. Большое вам спасибо, Юлия Георгиевна". Интересно высказывались и мужчины. Один из них сказал: "Вы все время искали каких-то необыкновенных партнеров, а почему вам не пришло в голову поискать среди мужчин вроде меня - обыкновенных, но сексуально одаренных?"

Восхищение, вызванное современной Анной Карениной, женщиной, которая предпочитает страсть долгу, очень далеко от сегодняшней западной реставрации викторианской морали с ее культом семейных ценностей. На этих русских телешоу восстанавливается скорее атмосфера западных шестидесятых годов с их культом раскрепощенной чувственности и сексуальной свободы. Русская аудитория напоминает подчас калифорнийских хиппи. Возникает впечатление, что нынешние русские, несмотря на тяжелую наследственность, оставленную тоталитарным режимом с его официальным ханжеством, сейчас куда свободнее в эмоциональном отношении, чем люди на Западе.

Статья Кристии Фриланд в Файнэншиэл Таймс заканчивается такими, несколько озадачившими меня словами:

Чувствуется какая-то ирония в том факте, что, наслаждаясь новой для них свободой, русские демонстрируют литературную выучку советской эпохи, конец которой они так шумно празднуют на московских секстелешоу.

Озадачивает здесь прежде всего уверенность автора в несовместимости постсоветской жизни с советской привычкой апеллировать к классике - как будто люди, свергнув большевиков, тут же должны разучиться грамоте. Это относится к фактам; факт же тот, что живо еще советских годов поколение, привыкшее читать - за неимением каких-либо других приятных альтернатив. Но помимо фактов есть еще тут некая философема. Кристия Фрилэнд, по-видимому, считает совершенно естественным положение, при котором свободная жизнь западного типа априорно исключает любовь к серьезному искусству. Это тема демократии и культуры. Философема философемой, но тут опять же существуют неоспоримые факты. И не очень отрадные факты, надо признать. На Западе действительно высокое искусство не в ходу. То есть оно, конечно, существует - хотя бы в форме классиков, всегда присутствующих на любой полке любого книжного магазина. Музеи тоже, натурально, имеются. Вот сейчас в Нью-Йорке такое обилие художественных выставок, что глаза разбегаются: тут тебе и прерафаэлиты, и Родченко, и Бонар, и фотографии девочки Алисы Лидделл, сделанные ее вздыхателем Чарльзом Доджсоном, известным под псевдонимом Льюис Кэролл. Одна из этих фотографий, виденных мной в какой-то книге, стала для меня откровением: я понял, что такое нимфетки. Понял, откуда вышел Набоков со своей эстетикой. Какой же надо иметь глаз, чтобы в одиннадцатилетней девочке увидеть сексуальную богиню! Сложная жизнь была у этого оксфордского математика, очень сложная; сложнее была разве что у папаши Карамазова или у того же Набокова. Случай Вуди Аллена, о котором я писал не так давно по поводу его наконец-то состоявшейся женитьбы на Сун И, которая сейчас отнюдь не девочка - двадцать семь лет. Тут опять же Набоков вспоминается - кошмар Гумберта Гумберта: Лолита старая, семнадцатилетняя...

Вернемся, однако, к теме. Собственно, мы не так уж и удалились от нее. Вопрос у нас сегодня - как соотносятся темы пола и высокого искусства. Или по-другому, учитывая специфику сегодняшнего разговора: существовала ли в русской культурной традиции тема секса? И совсем конкретно: нужно ли было людям в аудитории телешоу "Я сама" апеллировать к высокой русской классике для того, чтобы оправдать сексуальные вожделения Юлии Георгиевны? Найдет ли она, сердечная, защиту у русских классиков?

Боюсь, что нет. И самое страшное - даже у женщин-классиков не найдет. Даже у самой из них сексуально раскрепощенный - Анны Ахматовой.

Не буду голословным - приведу два высказывания Ахматовой: как они были зафиксированы в Дневниках ее Эккермана, Лидии Корнеевны Чуковской. Первый разговор из этой серии состоялся в сороковом году, после возвращения Ахматовой из Москвы, где она встречалась с отцом Чуковской всем известным Корнеем Ивановичем, ознакомившим ее с тогдашней сенсационной новинкой: рукописью воспоминаний недавно скончавшейся Л.Д. Блок, вдовы поэта:

К.И. рассказывал мне о Дневнике Любови Дмитриевны. Говорит, такая грязь, что калоши надевать надо. А я-то еще жалела ее, думала - это ее юный дневник. Ничуть не бывало, это теперешние воспоминания... Подумайте, она пишет: "Я откинула одеяло, и он любовался моим роскошным телом". Боже, какой ужас! И о Блоке мелко, злобно, перечислены все его болезни.

Второй разговор о Любови Дмитревне Блок состоялся в 42-м году, в ташкентской эвакуации. Ахматова:

Подумайте: ведь она могла бы на всю жизнь остаться Прекрасной Дамой, Софией Премудрой. Ей для этого нужно было только промолчать. А она написала порнографические записки, которые во всех вызывают омерзение. ... Насколько мудрее поступила Дельмас, не написавшая никаких записок, промолчавшая. Теперь все будут знать ее только как Кармен, "дивный голос твой, низкий и странный", как красавицу... А была она толстая женщина, вся в веснушках, приземистая, безвкусная, с черными бусами в волосах; выступала в голубом платье и стоптанных голубых туфлях, в платье, в котором просвечивали ноги; пела плохо, играла бездарно...

Мне тут больше всего нравится, что, даже и похвалив Андрееву-Дельмас за ее примерную скромность, Ахматова не преминула тут же наговорить о ней гадостей, совершенно бабьих (с трудом произнес последнее некорректное слово - я ведь феминист). И туфли не такие, и платье не такое, и толстая, и кожа в веснушках. Но тут дело, конечно же, не в героине Блокова цикла "Кармен", не в певице Дельмас, а в самом Блоке. Ахматовой в голову не пришло, что о Блоке можно было бы сказать нечто, что подкрепило бы позицию Любови Дмитриевны, его номинальной жены. Что у самой Любови Дмитриевны были какие-то права - какое-то право написать о Блоке то, что она написала. Ахматова в данном случае исходила из обычной русской презумпции: поэт всегда прав. Вот эту позицию, эту презумпцию мне и хочется оспорить.

Почему промолчала Андреева-Дельмас? Не потому ли, что ей сказать было, в сущности, нечего? Говорю об этом с достаточной долей ответственности, потому что я этот вопрос изучал, и весьма тщательно. Результаты этих изысканий я уже излагал на радио, в большой, сорокапятиминутной передаче под названием "Блокова дюжина". Какой резонанс вызвала эта передача, мне неизвестно; во всяком случае, словесно это нигде не зафиксировано - хотя бы потому, что текст, который я отправил в солидный журнал, напечатан не будет, как дали мне понять. То же самое произошло с другим моим текстом - "Девочки и мальчики Достоевского". В общем-то я на российских издателей не в претензии, мне обидно, так сказать, за державу - за самих этих издателей, редакторов так называемых толстых журналов, традиционно считавшихся в России цитаделями высшей культуры. Увы, культура оказывается не шибко высокой. Люди, полагающие, что достоинство Блока или Достоевского будет задето, если сказать об их сексуальных причудах, - это люди не вовсе культурные. Это так называемые интеллигенты - понятие специфически русское, предполагающее сочетание добрых намерений с провинциальной неуклюжестью. У немцев есть поговорка: хороший человек, но плохой музыкант. Это о русских интеллигентах в сущности сказано.

Собственно, и не в сексуальных причудах Блока или Ахматовой дело, - а в Любе Блок, несчастной жене гения отечественной литературы. Почему-то в России априорно считается, что она должна была помалкивать в тряпочку, коли уж судьба послала ей в спутники жизни такого гения. Именно так Ахматова считает. Но послушаем и вторую сторону - Любовь Дмитриевну:

Короткая вспышка чувственного его увлечения мной в зиму и лето перед свадьбой скоро, в первые же два месяца погасла, не успев вырвать меня из моего девического неведения, так как инстинктивная самозащита принималась Сашей всерьез.

Я до идиотизма ничего не понимала в любовных делах. Тем более не могла я разобраться в сложной и не вполне простой любовной психологии такого не обыденного мужа, как Саша. ...

Молодость все же бросала иногда друг к другу живших рядом. В один из таких вечеров, неожиданно для Саши и со "злым умыслом" (два слова в кавычках) моим произошло то, что должно было произойти - это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось.

Я не понимаю, почему эти жалобы ординарной женщины на не способного ее любить мужа нужно воспринимать как оскорбление святыни, святотатство, богохульство. Только потому, что этот муж - поэт? Но ведь случай, подобный обсуждаемому, может служить основанием для любого бракоразводного процесса. Значит, русская женщина не может, не имеет права развестись с поэтом? Или даже изменить ему? И значит, это воспринимается в России - лучшими русскими людьми - как непрощаемый грех, грех против Святого Духа?

Глубокая нецивилизованность русских нравов, русского склада сознания ощущается тут, в реакциях вершин русской культуры на жалобы несчастной женщины, на попытку ее сказать просто о своих чувствах и о своем праве на какое-то элементарное эмоциональное счастье, не отнимаемое от любой прачки. В реакции Ахматовой и прочих на историю Блока и его жены русский дух явил себя злым, нетерпимым, инквизиторски безжалостным. Можно было бы сказать, нехристианским, если б в этой истории не было так круто замешано христианство, - о чем я и старался написать в той программе. Передача был не о латентной гомосексуальности Блока, а о смысле поэмы "Двенадцать", и если этого не пожелали, а вернее, оказались неспособны увидеть российские интеллектуалы с доступом к печатному станку, то мне их жалко.

Любовь Дмитриевна писала в самом начале своих мемуаров:

... я хотела попробовать избрать путь, даже как будто и подсказанный самим Блоком: "свято лгать о прошлом". ... Комфортабельный путь. Комфортабельно чувствовать себя великодушной и всепрощающей. Слишком комфортабельно. И вовсе не по-юлоковски. Это было бы в конец предать его собственное отношение и к жизни и к себе, а по мне - и к правде. Или же нужно подняться на такой предел отрешенности и святости, которых человек может достигнуть лишь в предсмертный свой час или в аналогичной ему подвижнической схиме. Может быть, иногда Блок и подымал меня на такую высоту в своих просветленных строках. ... Может быть, и во мне были возможности такого пути. Но я вступила на другой путь, мужественный, фаустовский. На этом пути если чему я и выучилась у Блока, то это беспощадности в правде. Эту беспощадность в правде я считаю, как он, лучшим даром, который я могу нести своим друзьям.

Как мы видели, среди высоколобых русских интеллигентов Любовь Дмитриевна Блок друзей не нашла. Устами Ахматовой они заклеймили ее воспоминания как порнографию. Но Ахматова нашла свою Немезиду - в той самой Лидии Чуковской, которая записывала за ней каждое слово и среди прочего зафиксировала ее времяпрепровождение в ташкентской эвакуации, в компании лесбиянок разного уровня одаренности.

Пойнт не в том, что у Ахматовой были гомосексуальные склонности, - а в том, что Чуковская этим возмутилась. Это возмущение и поныне остается камертоном русского интеллигентского отношения к полу, его нормам и его странностям. Но интересно еще и другое: Ахматова, зная о своей эксцентричности, позволила себе не признавать права других на свободную сексуальную жизнь. Мораль тут такая: я поэт, значит мне все позволено, а ты, жена, домохозяйка, помалкивай. Это называется двойной стандарт. Еще это называется ханжество. Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Юнона Ахматова.

Я хочу привести один пример глубокой репрессированности русского интеллигентского сознания - вытеснения им сюжетов и тем, абсолютно необходимых для адекватного понимания важных культурных вопросов. Это статья из советской (еще) Киноэнциклопедии, 1986 года издания, о кинорежиссере Лукино Висконти. Это еще Советы, но уже Горбачев, и вообще к этому времени, концу 80-х, в академического типа литературе был достигнут - вопреки коммунистам - весьма высокий уровень понимания и презентации проблем. То, что я сейчас процитирую, обязано своим появлением не коммунистической цензуре, а русско-интеллигентской. Большевиков нынче нет, но в российских толстых журналах и подобных уважаемых изданиях продолжают печатать такой же лепет.

Одной из вершин неореализма стал фильм "Земля дрожит", снятый в сицилийском рыбачьем поселке Ачи-Трецца с участием непрофессиональных исполнителей, говорящих на местном диалекте. Пристальное наблюдение за повседневной жизнью рыбаков, импровизированные диалоги, съемки в подлинных интерьерах и на натуре - все это сближает картину с документализмом. Вместе с тем фильм обнаружил свойственную Висконти высокую и изощренную пластическую культуру. ... В фильме "Рокко и его братья" Висконти открыл для итальянского кино острейшую социальную проблему миграции населения нищих крестьянских провинций Юга в промышленные центры Севера. По собственному признанию Висконти, в своем анализе современного общества он руководствовался принципами марксистской социальной критики. Форма семейного эпоса, а также темы конца, заката (рода, класса, общественной формации) приобретают большое значение для дальнейших фильмов. .. Кинороман "Гибель богов", рассказывая о семье крупных германских промышленников, представителей правящей верхушки государства, вмещает в себя картину нравственного одичания - почвы и атмосферы гитлеровского переворота. Центральный эпизод фильма - почти документальная реконструкция исторического события - "ночи длинных ножей", когда в июне 34 года эсэсовцы уничтожили главарей СА, помогавших прийти Гитлеру к власти. Эта сцена принадлежит к наиболее сильным антифашистским страницам мирового кино. ...

Панорама "заката Европы", пышного, величавого и болезненного декаданса, служит активным эмоциональным фоном гибели одиноких героев, пытающихся спастись от грубого и пошлого мира в поклонении идеальной красоте, подобно герою фильма "Смерть в Венеции" или королю-меценату Людвигу Второму Баварскому в фильме "Людвиг", чье одиночество и безумие есть логическая точка в развитии темы.

Нельзя сказать, что ничего перечисленного в фильмах Висконти нет. Но это - фон, мотивировка темы, оставшейся совершенно незамеченной автором энциклопедической статьи. Это все равно, что сказать, будто тема "Анны Карениной" - критика великосветского общества и его ханжеской морали, тогда как эта тема - страсть и закон, если угодно, природа и культура. У Толстого великосветское общество выступает носителем морали, нравственного закона, культуры, Анна же - грешница и преступница, при том что автор, конечно же, на ее стороне. Он сам осознавал себя грешником и преступником, почему и ушел в конце концов в тощую, совершенно интеллигентскую аскезу. А теперь я расскажу, о чем в действительности перечисленные фильмы Висконти. Пластическая изощренность "Земля дрожит" в том проявляется, что помянутые рыбаки в качестве некоей униформы носят штаны с какими-то вшитыми лоскутами на ягодицах, отчего последние особенно выделяются. В каждом кадре фильма присутствуют эти лоскуты. "Земля дрожит" - фильм о мужских ягодицах. В "Рокко и его братьях" главная тема - соперничество из-за боксера Никколо женщины и мужчины - его менеджера-педераста. Никколо, как вы помните, убивает женщину, чем и достигается символический триумф этого самого менеджера, который любил боксера не только за его кулаки. А антифашистский якобы эпизод из "Гибели богов" - это сцена массового расстрела педерастов-штурмовиков, предававшихся в эту ночь гомосексуальной оргии. Это не расправа эсэсовцев с парнями Рэма, а месть общества, с его моральными установлениями, сексуальным маргиналам. Наплевать Висконти на фашизм и марксизм вместе взятые, его тема единственная и всеохватывающая - гомосексуализм. И для него то, что объединяет фон Ашенбаха и короля Людвига Баварского со штурмовиками Рэма - гомосексуализм, бесконечно важнее всякой между ними разницы. Какой уж у Рэма пышный и величавый культурный декаданс?

Все это говорилось мной к тому, что, коли вы интересуетесь вопросами секса, то нет никакого резона слушать, что говорят по этому поводу высококультурные русские авторитеты. И незачем даже цитировать классиков, говоря о любви. Впрочем, мне известно одно исключение - у Данте, в Пятой Песни "Ада", где выясняется, какие книги надо читать. Паоло и Франческа сидели за книгой - романом о Ланселоте. И когда рыцарь Ланселот слил свои уста с устами королевы Джинервы, Паоло и Франческа сделали то же. Кончается эта сцена знаменитой строчкой:

И в этот день мы больше не читали.