Снег залатал все ямы в разбитой лесной дороге, которая ведет к деревне Юшкозеро. До ближайшего крупного населенного пункта, Костомукши, от Юшкозера 95 километров. Чуть дальше, в 120 километрах, находится Калевала. Доехать в деревню на машине можно в любое время года, но зимой — гораздо проще.
Юшкозеро расположено на трех небольших островах, соединенных подвесными мостами. Вдоль берегов тянутся ухоженные домики, из труб валит дым, вдали раздается собачий лай.
«Дом для покупки ищете?» — спрашивает местный житель, одетый в ватный тулуп.
Сейчас в Юшкозере живут около 300 человек, в основном пожилые женщины. В деревне есть школа, фельдшерско-акушерский пункт, магазин, Дом культуры и старая метеостанция. Больницу закрыли в 1980-х, когда люди стали уезжать в крупные города в поисках работы.
На туристическом указателе у въезда — пиктограмма в виде конька избяной крыши и надпись: «Юшкозеро — рунопевческая деревня». Рунами в Карелии, Финляндии и странах Балтии называют эпические песни о сотворении мира, мифических героях и даже о повседневной жизни. Именно из рунических стихов собиратель фольклора Элиас Лённрот в XVIII веке составил карело-финский эпос «Калевала».
Традиционно руны передавались устно, иногда сказители аккомпанировали себе на кантеле — народном инструменте, похожем на русские гусли. По словам местных жительниц, последняя в Юшкозере сказительница рун умерла в 2016 году.
Но в деревне есть и другие певицы.
В окне местного Дома культуры дергается занавеска, мелькает край карельского национального костюма. Все шесть участниц коллектива «Туоми» (в переводе с карельского — «Черемуха») сегодня одеты в белые рубашки и сарафаны с передниками, на голове у каждой — украшенная тесьмой и разноцветными бусинами сорокка, праздничный головной убор замужней карелки.
«Проходите, проходите. Мы вас уже полтора часа ждем, волнуемся, костюмы надели», — говорит Раиса Ивановна, невысокая энергичная женщина с короткой стрижкой.
Юшкозерский Дом культуры расположен в двухэтажном деревянном здании, совсем не похожем на типовые советские ДК. В 2019 году в нем случился пожар, рассказывают местные жители. Восстанавливать дом помогали соседи из Финляндии: до границы здесь всего 70 километров по прямой, а до ближайшего погранперехода «Люття» — 130. Финны красили стены, ремонтировали крышу.
В концертном зале перед встречей гостей сегодня поставили обшарпанные парты, на них аккуратно разложили фотографии коллектива и старые вырезки из местных газет. Рядом стоят чайные чашки, ваза с конфетами и домашние калитки — карельская традиционная выпечка из тонкого теста с рисом и картошкой. «Вы не стесняйтесь, наливайте чай, берите калитки — это Раиса пекла», — говорит одна из участниц «Туоми».
Раиса Ивановна руководит «Туоми» уже больше 25 лет. Коллектив, сохраняющий народные песни на карельском языке, появился в 1950-х, с тех пор в нем сменилось несколько поколений исполнительниц.
Нынешняя руководительница «Туоми» всю жизнь проработала в местной школе, преподавала языки: финский, карельский и русский. Сейчас Раиса Ивановна на пенсии, но подрабатывает репетиторством.
Она же организует для «Туоми» концерты и поездки. До 2022 года коллектив часто гастролировал по Финляндии; за лето они могли дать больше 20 концертов, вспоминают участницы. Но зрители приезжали и к ним.
«Раньше бывало: приедет вдруг финская группа туристов, концерт просят. А времени уже полшестого», — вспоминает Раиса Ивановна:
Я всем начинаю звонить: кто на огороде, кто где. Звоню Валентине Михайловне: «В шесть концерт, придешь?» Она лопату бросает, голову под кран, и в шесть уже в костюме стоит у сцены.
Мы зрителей предупреждаем, что мы только с огорода: «Если что не получится, не обижайтесь». А они кричат: «Пойте!» И мы полтора часа голосим.
Гонорары за выступления участницы коллектива делили: часть забирали себе, часть жертвовали юшкозерскому Дому культуры. Но с зимы 2022 года, когда Россия начала масштабные военные действия на территории Украины, финские туристы не приезжали, гастроли закончились. Теперь «Туоми» выступает в основном на карельских городских праздниках.
Юшкозерчанки исполняют песни на карельском, финском и русском. Раиса Иванова признает, что репертуар небольшой, но поют без фонограмм, «ориентируясь друг на друга». У некоторых участниц нет музыкального образования, говорит руководительница, поэтому мелодии учат на слух.
Мы переписываем одну из песен коллектива с листка:
Itkoy neičoi ulahutlau
Kadajikos kajahuu
Kačcou ylös — pâivă paistau
Kaččou alas — venoı sou.
Плачешь, девица, тихо и горько,
Можжевельник шумит,
Посмотри вверх — солнце светит,
Посмотри вниз — вода течет.
В деревне, где мало мест для досуга, участницы коллектива, помимо пения, занимают себя валянием из шерсти и плетением корзин, ткут половики и проводят друг для друга мастер-классы — всё в Доме культуры. А два раза в месяц они организуют для юшкозерцев «посиделки». Начинают с тематической части — чтения карельской истории, рассказов о традициях этих мест. Затем — обсуждение и чаепитие. «Люди всегда приходят, ждут эти встречи», — рассказывает Раиса Ивановна.
Мне важно сохранить эту культуру, наш дух, особое отношение к природе. Летом обязательно ходили за рыбой, грибами, ягодами. У нас у каждой по две лодки, а то и больше. Раньше вот так от села к селу и плавали. Сейчас тоже плаваем, но теперь можно и на машине — сел и поехал.
«Быть карелкой для меня — это в первую очередь говорить на карельском, — продолжает Раиса Ивановна. — С внуками говорю на нем». В 1960–1970-х, вспоминает руководительница ансамбля, школьникам запрещали разговаривать на карельском. Но на улице дети все равно общались на родном языке.
Вера Семеновна,участница ансамбля с высоким мягким голосом, поет с «Туоми» уже 12 лет. До выхода на пенсию она работала учительницей математики в местной школе. «Я родилась в Вологодской области. В 1982-м приехала сюда с подругой и осталась: как дома себя почувствовала. Гостеприимство и доверие в деревне всегда были нормой: дома́ не запирали, лодки оставляли на берегу без замков, соседи свободно заходили друг к другу. Метлу или лопату к двери поставили — значит, нет дома».
Это правило знают все: если у двери стоит лопата — хозяев нет. Если ты свой, в их отсутствие можно зайти и выпить чаю.
Деревня стала редеть, когда в конце 1970-х в 95 километрах к западу построили Костомукшу — поселок при горно-обогатительном комбинате, уже к 1983 году получивший статус города. Комбинат давал работу и зарплаты, которых деревня предложить не могла.
«Леспромхозы, колхозы, подсобные хозяйства развалились. Все развалилось, — с грустью рассуждает Лидия Николаевна. — Да если бы была у молодежи работа, они бы не уезжали. Но когда в деревне ее нет, на что жить?»
«Наши внуки очень любят деревню. Каждое лето приезжают, бегают тут. Но — что делать! — им приходится возвращаться в город. А нам приходится самим себя занимать тут», — говорит Вера Семеновна, вздыхая.
«Пение для нас не досуг. Это способ быть вместе, чувствовать себя нужными, поддерживать друг друга. Мы не раз собирались закрыть группу. Уставали, говорили, что это последний концерт. А потом все равно возвращались, — говорит Лидия Николаевна. — Куда я без них, а они без меня?»
КАРЕЛИЯ
Шёлтозеро
В 300 километрах к югу расположено Шёлтозеро — село на берегу Онежского озера. Это место считается историческим центром жизни вепсов, древнего народа, который упоминается еще в «Повести временных лет» под названиями «весь» и «чудь».
По данным последней Всероссийской переписи населения 2020–2021 годов, на территории страны осталось всего 2173 носителя вепсского языка — втрое меньше, чем носителей карельского. В 2009 году ЮНЕСКО включило вепсский в Атлас исчезающих языков мира.
Жительница Шёлтозера, носительница языка Наталья Анфимова с начала 2000-х поет в Вепсском народном хоре. Она рассказывает, что хор появился 90 лет назад по инициативе балетмейстера Василия Кононова, уроженца Карелии, который отучился в Московском театральном техникуме и приехал в Шёлтозеро руководить агитбригадой.
Наталья Анфимова
В первом составе хора пели даровитые колхозницы, а сейчас — в основном учителя местных школ, общеобразовательной и музыкальной. По словам Натальи, хор стал для нее сообществом, которое дало «чувство плеча». А еще дал возможность поддерживать родной язык.
Анфимова работает хранительницей Вепсского этнографического музея, который расположен в традиционном северном крестьянском доме XIX века, одном из памятников прионежской деревянной архитектуры. В последние годы российские турфирмы стали предлагать своим клиентам «поездку к вепсам», чтобы те «посмотрели на древний народ», рассказывает Наталья: «[Когда я об этом узнала], меня это несколько смутило. То есть на меня приедут смотреть как на какую-то экзотику?»
В 1990-е у вепсов была собственная волость
Вепсы почти никогда не имели собственной территориальной автономии; их деревни рассредоточились между Ладогой и Онегой (сейчас это территории Карелии, Вологодской и Ленинградской областей). Но в 1994 году в результате референдума Вепсская национальная волость приобрела региональную автономию. В нее вошло несколько мест компактного проживания вепсов в составе Республики Карелия.
Эта форма административного устройства была для постсоветской России исключением. Появление Вепсской волости стало результатом совпадения нескольких факторов: ослабления централизованной власти, активизации национального движения и готовности властей Карелии поддержать локальную форму культурной автономии. Вообще же для молодых российских демократов это была попытка институционализировать культурную и языковую автономию малочисленного народа, не создавая при этом отдельного субъекта Федерации.
Администрацию региона возглавили коренные жители, говорит Наталья Анфимова. Они определили границы, законодательство и налоговую политику волости. Но в 2004 году независимость вепсов забрали — в результате новой административно-территориальной реформы.
Вепсы критиковали решение о ликвидации волости. По данным этнографа Зинаиды Строгальщиковой, группа жителей выступала за ее сохранение в форме самостоятельного района с тремя вепсскими сельскими поселениями, но успеха не добилась.
Упразднение волости ее жители восприняли как утрату важного для них символа и института защиты культуры. Латвийская русскоязычная газета «Ракурс» в те годы писала, что исчезновение автономии стало ударом по сохранению языка и традиций народа.
Тем не менее потеря волости не разобщила людей. Жители Шёлтозера вместе противостоят коммерческой застройке берега Онежского озера.
Наталья часто берет на репетиции хора свою четырехлетнюю внучку. «Она садится на подоконник и имитирует, как может, что услышала на вепсском», — рассказывает Анфимова. Хранительница музея переживает, что передавать исчезающий язык детям становится все сложнее.
Преподавание вепсского языка в карельских школах началось в конце 1980-х, причем как инициатива снизу. Во второй половине XX века язык практически исчез из публичной сферы: сократилось число его носителей. В 1986 году в Шёлтозере появились энтузиасты изучения вепсского, вскоре в местной школе начались факультативные занятия. Позже эти уроки включили в учебный план, идею поддержали районные власти. В 1990-е популяризации вепсского помогали и власти региона, появились учебные пособия, олимпиады, разговорные клубы.
Сейчас урокам вепсского в школах отводят всего час в неделю. Разговорной практики детям взять неоткуда, говорит Наталья. «У меня в семье в свое время была возможность говорить на вепсском. Но у кого-то ее не было и нет, — объясняет она. — Да и я сама все больше говорю на русском. Хотя на мне, в силу образования и профессии, еще есть отпечаток литературного вепсского».
Носители стараются развивать местную литературу: издают книги, поэтические и фольклорные сборники на родном языке. Исследовательница вепсского языка Нина Зайцева в 2016 году объединила вепсские легенды, историю и фольклор в авторский эпос «Вирантаназ», подобный карело-финской «Калевале».
«Это уникальное произведение, попытка создать нашу собственную эпическую поэму. „Вирантаназ“ переведен на русский, финский, эстонский и повествует о любви, семейных, межпоколенческих отношениях. Очень интересная книга, правда, изданная совсем небольшим тиражом», — рассказывает Наталья Анфимова.
«Вирантаназ» обобщает опыт многих поколений вепсов, порой описывая самые тяжелые и стигматизированные события жизни. К примеру, одна из глав посвящена тяжелым родам, которые, несмотря на обряды повитухи, приводят к смерти младенца.
Эпос показывает простые колыбельные, присказки и заговоры, созданные с помощью бытовых образов:
— Киска-киска,
Где была?
— В миру.
— Что нашла?
— Рябчика нашла.
— Положила куда?
— На верхушку столба.
Вепсские песни лиричны и лаконичны, как язык народа и его речь, поясняет Наталья. Например, в вепсской композиции «Кука и кана» — «Петух и курица» — всего три куплета, каждый — из одной строки:
Петух и курица.
Туда-сюда.
Петух ходит вокруг курицы.
* * *
В честь 90-летнего юбилея хора в музее, где работает Наталья, устроили выставку. Мы бродим между стендами с костюмами разных лет, предметами быта вепсов, фотографиями предыдущих составов.
Нынешняя руководительница хора, Людмила Мелентьева, устраиваясь на работу в 1978 году, не знала вепсского языка. «Она окончила Петрозаводскую консерваторию. Ей предложили руководство народным хором и сказали, мол, не понравится — уйдешь, ничего не потеряешь. Она ведь сама русская, архангельская. Вепсская культура ей была в новинку», — вспоминает Наталья Анфимова.
Чтобы погрузиться в материал, Мелентьева ездила в экспедиции: собирала вепсские песни по деревням Ленинградской и Вологодской областей. «Учила хор аккомпанировать себе на всем, что издает звук, — ложках, камушках из Онежского озера», — вспоминает Наталья.
Людмила Мелентьева рассказывает, что руководство хором из первой, временной работы выпускницы консерватории превратилось в дело ее жизни:
После выпуска у меня было колоратурное сопрано, и его нужно было «переучивать». Я находила старые записи — магнитофонные, на огромных бобинах! И училась петь так, как пели местные женщины: зычно. Дело ведь в чем: если ты как руководитель хора не можешь сама показать коллективу, как им из себя извлекать звук, — можешь прощаться с профессией. Так что для начала нужно было всему обучиться самой.
Людмила Львовна говорит, что со временем голоса участниц хора неизбежно обретают народную манеру:
Когда-то с нами в хоре пели такие вепсские знаменитости как, например, Пелагия Мошкина. И я все поражалась их манере: звук сильнейший, нутряной, а рот и губы при его извлечении едва шевелятся. Освоить такое звукоизвлечение непросто, но годами подражания всем нам удается чего-нибудь достичь.
У всех, кто присоединяется к хору, голоса крепнут, слух улучшается. Я очень радуюсь их успехам, меня бодрит и вдохновляет, что люди творчески развиваются.
Участницы хора собираются на репетиции раз в неделю. Вепсский хор, как Юшкозерский, ездит на гастроли в карельскую Сортавалу, Петербург, на Валаам или в города Вологодской области. Но собираться на одной сцене всему коллективу удается редко: почти все участницы — учителя, поэтому приходится чередоваться.
«В 2023 году мы неожиданно для себя заняли первое место на Всероссийском конкурсе любительских коллективов», — вспоминает Наталья:
Приз был денежным — два миллиона рублей, представляете? Мы решили, что, кроме новых сценических костюмов и обуви, нам хорошо бы вместе отдохнуть. И выбрались все вместе в Калининград. Это было чистое счастье — путешествовать со своей хоровой семьей.
Пермский край
Пермь
В 1980-х пермяк Игорь Носков руководил местным ансамблем «Рабочая песня». Коллектив выезжал на международные фестивали политической песни, которые проходили в социалистических республиках. К середине 1980-х движение, возникшее как идеологический мейнстрим, уже постепенно теряло серьезный настрой и даже позволяло себе осторожную, ироническую критику советской власти.
На одном из таких фестивалей — каком именно, Носков уже не помнит — организаторы попросили каждый из приехавших коллективов исполнить свою народную музыку. «А мы встали по стеночке и совершенно не знаем, что исполнять, — вспоминает Носков. — Что это вообще такое — русская фольклорная музыка?»
Такой музыки в репертуаре «Рабочей песни» не было. Но кое-что о фольклорной музыке руководитель ансамбля все-таки знал. Носков впервые попал в фольклорную экспедицию в 1981 году — вместе со студентами Ленинградской консерватории он отправился в Архангельскую область.
«Чувства, охватившие меня в этой и последующих экспедициях, были сравнимы, наверное, с тем, что испытал Шлиман, открывший Трою, — вспоминает Носков. — Ты будто открываешь неизведанную цивилизацию, и сначала тебя потрясает этот факт. А потом тот факт, что эта цивилизация — твоя. Твой дом, исток».
Пермяк вспоминает, что сильные впечатления в экспедициях у него вызывали не только новые знакомства, но и природа. «Бывало, что сражал вид места, куда ты попал. Когда много километров идешь по тайге и вдруг выходишь к старой северной деревне, точнее, ее остаткам. Но и те остатки — огромные трехэтажные дома, какие сейчас можно увидеть разве что в Кижах. В одном крестьянском доме по сорок окон. Дома настоящие и совершенно брошенные. Заходишь внутрь, и перед тобой целый мир».
Уговорить жителей деревень поделиться песнями не всегда было просто:
История у нас жесткая. Обряды, традиции народ сохранял буквально ценой собственной жизни: советская власть активно с этим боролась — всех надо было под одну гребенку. Поэтому бабушка, к которой ты приходишь, сначала замыкается или даже начинает вести себя агрессивно. Она не знает, кто ты, зачем пришел, что ты потом сделаешь с ее словами.
Но когда человек открывался, «ты словно попадал в сказку», вспоминает Носков:
Материально хвастаться этим бабушкам, казалось бы, было нечем, но какая богатая духовная жизнь у них была! Какая насыщенность! Слушаешь и невольно завидуешь тому, что у них это было, а у тебя нет.
В 1960-х Русский Север особенно занимал советскую гуманитарную науку: в это время филологи заинтересовались памятниками древнерусской литературы. Тогда же в Тартуском университете Юрий Лотман стал рассматривать культуру Русского Севера как отдельную семиотическую систему, а академик Дмитрий Лихачев описал ее поэтику и структуру.
Именно Лотман и Лихачев были в то время кумирами Носкова.
Советская массовая культура, вспоминает Носков, тоже начинала показывать, чем жил Русский Север после революции — и с последствиями чего сам Носков сталкивался в экспедициях.
К примеру, в романе представителя деревенской прозы Василия Белова «Кануны» рассказывалось о буднях северной деревни накануне коллективизации (автор писал роман в 1970–1980-х годах, книга выходила частями в толстых журналах). Белов показал духовный мир деревни, которую разрушила реформа. Для ее жителей новая политика обернулась не только экономическими последствиями, но и утратой привычного быта и связей между ее жителями.
В качестве другого примера, уже не политического, Носков приводит документальный фильм режиссера Анатолия Балуева «Быкобой» (2000), снятый в одном из северных сел. Его название отсылает к языческому обряду принесения в жертву быка; этот ритуал в этих местах сохранился несмотря на приход христианской традиции.
Главный герой фильма — пастух из деревни Большая Коча Пермского края. Унаследовав от бабушки знания об обрядах и традициях своего народа, он продолжает соблюдать их уже в XX веке: например, поет корове и разговаривает с ней перед закланием. В этой истории, объясняет Игорь Носков, чувствуется та же глубинная связь человека, его труда, традиции его народа, которую сам фольклорист успел застать во время своих первых экспедиций.
Со временем Носков заинтересовался знаменным пением — богослужебным каноном, пришедшим из Византии. Знаменный распев сегодня не исчезнувшая, но и не массовая практика. Он сохранился у старообрядцев и в отдельных ансамблях, а исследователи, древнерусской музыки реконструируют распевы по рукописям. В большинстве православных храмов звучит уже не знаменный распев, а более поздняя, многоголосная партесная традиция: она проще в освоении. В консерваториях и профильных вузах знаменное пение изучают только как часть истории музыки и древнерусской певческой культуры.
На Руси знаменный распев записывали так называемой крюковой записью. В отличие от привычных для западной музыки нот, которые расположены на стане, крюки (или, по-другому, знамена) не указывают абсолютную высоту, не фиксируют длительности в долях и вообще не строятся на метрической сетке. Высотность в крюковой записи всегда соотнесена с предыдущим звуком, а главное, что необходимо знать исполнителю, — это лад («глас»), в котором совершается распев. Знаменный распев — одноголосный, то есть все голоса поют одну и ту же мелодию без вариаций и подголосков.
Крюковая запись интерпретирует музыку как знание, которое невозможно полностью зафиксировать на письме. Ее нельзя «прочитать» без предварительного опыта. Это значит, что для исполнения знаменной музыки необходимо, чтобы человек принадлежал к общине, которая передает знания о звучании от поколения к поколению.
Носков создал свою знаменную общину. Репетиции его коллектива «Тишина» проходят в Пермском музейном центре. Но руководитель хора жалуется, что стабильной поддержки все равно не хватает. Раньше «Тишина» сотрудничала с Пермской картинной галереей, та позволяла использовать свой бренд для выступлений на конкурсах, рассказывает Носков:
У нас был спонсор, готовый платить зарплату и нам, и сотруднику галереи, который должен был искать для нас средства. Мы честно и с энтузиазмом отработали, галерея была очень довольна, но сотрудник свою работу не выполнил. Срок вышел, и спонсор прекратил поддержку. А участники коллектива без обещанной помощи не решились полностью посвятить себя ансамблю.
Затем мы остались и без места во Дворце пионеров, где базировались больше 30 лет: руководство было испугано нашим погружением в знаменное пение, реагировало на нас как на секту. В итоге пять лет мы репетировали у меня дома.
Носков говорит, что передача знаменного распева следующим поколениям для него — вопрос выживания: «Не физического, конечно, а духовного. Выживания в глубинном смысле. Для меня пение — это практика, которая спасает, вытаскивает из самых дрянных обстоятельств. И знаменный распев для меня очень значим. Особенно сейчас».
Пермский край
Село Бершеть
Изба, где проходят репетиции ансамбля «Гляденовские перепевы», стоит на улице Сибирский Тракт. Во времена Российской империи по тракту, проходившему через Бершеть, этапировали на восток десятки тысяч ссыльных и каторжан, декабристов, польских повстанцев, революционеров-народников. Получается, что любой арестант или ссыльный, которого угоняли в Сибирь, проходил через Прикамье. По нему же ехали с востока на запад и обратно купцы, переселенцы, чиновники и почтовые кареты. Еще несколько столетий назад здесь стояли татарские деревни и башкирские юрты.
Сейчас в Бершети, откуда до Перми на машине можно доехать за полчаса, живет 3,2 тысячи человек. Село давно затянуло в орбиту города: многие жители каждый день ездят на работу в Пермь.
Из просторных сеней избы доносятся запахи сена и скота. Жительницы села, одетые в цветастые народные костюмы, распеваются у входа и закручивают нас в хоровод. Шуршит ткань юбок в горошек и мелкий цветок, мягкие ладони исполнительниц держат крепко и не дают упасть.
Как у дедушки Петра
Да нет ни печки, ни шестка,
Нет ни печки, ни шестка,
Да одна липова доска.
Участницы «Гляденовских перепевов», как и Игорь Носков, решили создать ансамбль, пока искали свою утраченную музыкальную идентичность. Но это не единственная причина. Среди других — ностальгия по времени, когда деревенские ритуальные традиции были сильны, и потребность в компании, желание разделить традиции с единомышленниками.
«Перепевы», рассказывает одна из участниц хора, Алевтина, появились в пандемию ковида. «Молодые разъехались, нам скучно, общаться не с кем. Так что мы сами начали собираться: ходили колядовать, отмечали Пасху, Масленицу и другие праздники, — вспоминает Алевтина. — Новый год отметим сначала дома, а потом в час ночи все вместе в лес идем, разжигаем костер. Человек пятнадцать собиралось: пели, хороводы водили. Так все при занятии оказывались».
Стол в избе уставлен блюдами с пирожками, соленьями и чугунками супа из печи. Руководительница «Гляденовских перепевов», бывшая учительница Елена Анатольевна, до выхода на пенсию преподавала народную культуру. Почти все участницы — бывшие доярки, работницы птицефабрики, учителя, сотрудники домов культуры, заводские хористки — уже вышли на пенсию или готовятся к ней. Одинокая жизнь после десятилетий работы в больших коллективах многим далась тяжело. «Мне нравится коллективизм, поэтому я все время нахожусь среди людей», — говорит одна из участниц.
Название ансамблю придумывали вместе, сидя у подножия Гляденовской горы. «Пусть будут „Гляденовские перепевы“», — предложила Елена Анатольевна. Исполнительницы ездят на региональные певческие фестивали, устраивают себе поездки по монастырям, экскурсии. На фестивалях жительниц Бершети узнают по характерному пермскому говору, рассказывают они.
В селе они стараются держаться вместе: отмечают дни рождения, собираются у кого-то дома, чтобы лепить пельмени, делают зарядку, а зимой ходят в лес с палками для скандинавской ходьбы. «Это не от безделья. Жизнь сама заставляет чем-то заниматься, если хочешь оставаться на плаву», — говорит участница «Гляденовских перепевов» Валентина.
«Мы с „Перепевами“ — как косяк птиц, которые летят вместе», — добавляет Надежда. Ее подруги кивают, соглашаясь.
Участницы ансамбля запевают. Они тянут песню, почти не поднимая глаз.
Ваня белый, кудреватый,
Ой кудреватый,
Возле девок Ваня вожеватый,
Ой да вожеватый.
Возле девок Ваня споводился,
Ой да споводился,
Во солдаты Ваня жить сгодился,
Ой да жить сгодился.
Я солдатской жизни не боюся,
Ой да не боюся
Златой казной ой да откуплюся,
Ой да откуплюся.
Злата казна ой да не помога,
Ой да не помога.
Молодцу да ой да путь дорога,
Ой да путь дорога.
Допев, исполнительницы смахивают слезинки. Кажется, что песня тянется даже в наступившей тишине. Наконец ее прерывает руководительница хора Елена Анатольевна, она рассказывает, что ее муж пропал без вести «на СВО». Единственное, что помогает ей держаться «и не выть от тоски», — «Гляденовские перепевы». «И врачи», — добавляет Елена Анатольевна.
Другие участницы хора сдержанно вспоминают своих знакомых и соседей, вернувшихся в Бершеть «в цинковых гробах».
В женской лирике, говорит Елена Анатольевна, важна не чистота звучания, а чувство, и оно приходит только с прожитой жизнью. «Когда знаешь, что значит проводить сына на войну, терпеть мужа-пьяницу, потерять любовь…» — пытается объяснить она.
В неровном звучании хора, по словам руководительницы, слышится то, что нельзя воспроизвести по примеру или разучить — только пережить.
Пермский край
Пермь — село Архангельское
На въезде в село Архангельское, что в 200 километрах на северо-запад от Перми, стоит большая фигура в виде буквы А, вырезанная из дерева. Ее сделал местный мастер Николай Калин. Дочь Калина Дарья выросла в Архангельском, но, окончив школу, уехала учиться в Пермь. С тех пор она мечтает вернуться в село и построить здесь свой культурный центр — «чтобы люди приезжали, пели коми-пермяцкие песни и готовили шанежки на раскаленных камнях».
Совсем недавно село отметило 400-летие. Сегодня здесь живет чуть больше 700 человек. Есть свои детский сад, школа, Дом культуры и храм с колокольней.
Дарья Калина родилась не здесь, а в Майкоре, на берегу Камы — в 60 километрах на восток. Там, вспоминает Калина, все говорили по-русски. Но когда ее семья переехала в Архангельское, «жизнь полностью изменилась»: «Разница всего 60 километров, а культура совсем другая. В Архангельском в 2012-м я зашла в магазин за хлебом, и мне ответили на коми-пермяцком. Я подумала: „Вау, что-то новенькое“».
В школе, где училась Дарья, преподавали коми-пермяцкий язык. «Но у меня было заявление [от родителей], что я русская, и учить его было необязательно, — рассказывает Калина. — Я все равно слушала, пыталась понять и даже иногда отвечала. А потом начала петь на этом языке».
На краевом вокальном конкурсе в Кудымкаре, где Дарья выступала с песней «Лесной олень» на русском, ее заметила активистка Марина Белавина — и позвала в свой ансамбль, где пели только на коми-пермяцком.
Сначала Калина исполняла романсы местного композитора Александра Клещина. Он написал более 300 произведений и считается создателем профессиональной коми-пермяцкой музыки. Позже в ее репертуаре появились и народные песни. «Так началось мое настоящее погружение в язык и культуру», — вспоминает Дарья.
В то же время Калина начала изучать орнаменты и коми-пермяцкую символику, шить одежду. В педагогическом университете она выучила коми-пермяцкий язык и теперь преподает его на филологическом факультете.
Коми-пермяцкий — язык финно-угорской языковой семьи, близкий к коми-зырянскому и удмуртскому. Но, в отличие от них, этот язык получает меньше государственной поддержки и реже встречается в медиа и сфере образования, объясняет Дарья Калина. Это создает напряжение: носители ощущают недооцененность своего языка и опасаются, что он может исчезнуть совсем.
Самая большая проблема, связанная с изучением коми-пермяцкого языка, — это стыд, считает Калина. Люди, поясняет она, боятся говорить на нем: стесняются акцента или опасаются насмешек:
Во время учебы в университете я предложила сделать КВН на коми-пермяцком. Старшекурсники обвинили меня в том, что я «позорю факультет». Я плакала, но потом решила: я никогда не буду такой старшекурсницей. Теперь, встречая первокурсников, всегда говорю: «Можете прийти ко мне в любое время». И вижу, как у них загораются глаза, когда они начинают петь или говорить на языке.
Среди песен на коми-пермяцком, дошедших до XXI века, встречаются кальки с русских. Но все же сохранились и истинно коми-пермяцкие. Например, поминальная песня «Ен дзодзоггез» («Божьи гуси»), напоминающая молитву. В ней души умерших сравниваются с белыми птицами. «Когда я ее пою, я как будто говорю с предками», — рассказывает Дарья:
Семья всегда говорила: «Мы русские». Мама так считает до сих пор. Но постепенно всплывали кусочки правды.
Бабушка пела частушки, у двоюродной бабушки «была икота». Это феномен коми-пермяцкой культуры. Считается, что в человеке живет дух, который может заговорить чужим голосом: ругаться, смеяться, предупреждать об опасности. Иногда икоту «будят» словами: [скажешь] «жаба» или «лягушка» — и тогда она отвечает. У бабушек такое до сих пор встречается. У молодых уже почти нет.
В обрядах коми-пермяков язычество соседствует с православием. После насильственного массового крещения жителей в XV веке церковные ритуалы переплелись с традициями почитания духов природы. К примеру, во время земледельческого праздника Зажинки, который до сих пор проходит в середине лета, священник освящает поле, а затем участники благодарят богов солнца, земли и льют на почву сур — традиционное коми-пермяцкое слабоалкогольное пиво из ржаного или пшеничного солода.
После университета Дарье хотелось вернуться в село, но пришлось остаться в Перми: в городе больше возможностей. Вскоре Калина создала коллектив «Кай»: участницы переводят и разучивают коми-пермяцкие песни, проводят обряды благодарности солнцу, свадебные обряды и другие.
«Коми-пермяцкий язык — деревенский, природный. На нем трудно говорить о банковских картах или интернете. Он про лес, травы, реку, любовь. Самое сильное для меня в нем — это свадебные плачи, — говорит Дарья. — Невесту нужно „расплакать“, чтобы она все выплакала и смогла начать новую жизнь. Это трагедия и очищение одновременно».
Кукушка бездомная, кукушка красивая,
Да ой, посреди бора высокого кукует.
Светлокосая девушка жалобно плачет,
Да ой, у светлого ручья.
Скоро ячмень заколосится в широком поле,
Да и замолкнет голос кукушки.
К чужим людям в темный лес,
Да ой, из дома отправят.
К чужому хлебу, за нелюбимого,
Да ой, меня отдадут.
Не буду я тогда у светлого ручья,
Да ой, здесь сидеть.
На зеленой траве под белой березой,
Да ой, друга ожидать.
Во время исполнения обрядов участницы надевают дубасы — традиционные платья из домотканого холста. На голове у девушек — две заплетенные особым образом косы, прическа незамужних коми-пермячек. Калина поясняет, что все это для нее — важная часть связи с предками.
Участницы коллектива изучают традиционные музыкальные инструменты, например пэляны — аналог многоствольной флейты, сделанный из стеблей дудника. Раньше на пэлянах, как правило, играли девушки — по вечерам, после работы. Но в советское время эта традиция прервалась, сейчас ее пытаются возродить исследовательницы и фольклорные коллективы. «Я тоже играю, — говорит Калина. — Летом, когда дудник созревает, сажусь у воды и начинаю. Это как разговор с самой собой».
«К нам приходят даже те, кто никогда не пел, — продолжает Дарья. — Мы учимся с нуля: дыхание, голос, тело. Иногда просто кричим вместе, ищем свой звук. Нас не всегда понимают другие певцы, мы кажемся им странными. Но „Кай“ — это не столько про фольклор, сколько про поиск себя. Мне важно, чтобы внутри людей просыпалась коми-пермяцкая идентичность».
Даша сравнивает язык с костюмом, который можно носить с гордостью. Ее мечта — чтобы коми-пермяки перестали стесняться родной речи:
Да, в моей семье от языка отказались: прабабушка пела частушки на коми-пермяцком, но с детьми говорила уже по-русски. Значит, я должна вернуть это обратно.
Когда поёшь свадебный плач или играешь на пэлянах, ты находишь себя. Понимаешь: ты есть.
«Песни ее стороны» — проект музыканток и исследовательниц Саши Гефен и Русины Лекух, которые больше двух лет ездят по России, собирая фольклор и истории народных коллективов. Узнать больше историй из других регионов можно здесь.
Саша Гефен и Русина Лекух для «Берега»
Фотографии: Павел Басиндля проекта «Песни ее стороны»
