Маркс и постсоветский мир

Говоря о Карле Марксе и его идейном влиянии на страны постсоветского пространства, первое, что бросается в голову сразу, это его известная фраза: «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами».

Сколько копий было сломано на тему аутентичности Маркса и соответствия конкретной советской практики, тактики большевиков в дореволюционный период, деятельности Ленина и других советских вождей. Аналогичным образом анализируют конкретную деятельность левых политических партий в постсоветских странах, сравнивая их с тем или иным высказыванием Ленина, превращая последние априори в аксиомы.

Отошел ли Ленин от Маркса? Соответствовала ли октябрьская революция основным положениям Маркса? Актуален ли методологический инструментарий Маркса и конкретные его идеи для постсоветского пространства, если в конечном счете революция потерпела такое позорное поражение и советский проект провалился? И таких вопросов — громадье!

Я попытаюсь изложить свой взгляд на эту проблематику.

Есть у революции начало…

Если внимательно посмотреть на развитие ленинских взглядов на революцию в России, то придется признать, что ничто так сильно не повлияло на них, как деятельность Маркса и Энгельса в период революций 1848-49 годов в Европе, особенно — во Франции и Германии.

Как известно, накануне революционных событий основатели марксизма выпустили известный «Манифест Коммунистической партии», а также идейно и организационно преобразовали «Союз справедливых» в «Союз коммунистов», считающийся первой международной организацией такого толка.

Однако на момент революции в Германии, вернувшись на родину, Маркс с единомышленниками приняли решение быть крайне левой демократической оппозицией, посчитав что чисто к коммунистическим лозунгам революция и народные массы не готовы. Так родилась «Новая Рейнская газета», с подзаголовком — орган демократии. Но, по задумке Маркса, сам ход революционных событий должен был радикализировать массы в сторону коммунистических идей и практик. И в этом отношении данная тактика, как и анализ движущих сил революции, стали во многом тем теоретическим фундаментом, которые для Ленина стали основой впоследствии его теоретического понимания революции и тактики в ней большевиков.

Еще более станет эта история интереснее, если мы приведем следующий документ под названием: «Требования Коммунистической партии в Германии», который был написан К. Марксом и Ф. Энгельсом в Париже в конце марта 1848 г. и являлся политической платформой коммунистов в начавшейся революции.

Требования из этого перечня вообще звучат интересно, с учетом рассмотрения влияния идей и практик Маркса на последующие события в России и СССР. Но и в целом платформа эта, на мой взгляд, по многим позициям пересекается с будущими «Апрельскими тезисами» Ленина, его работой «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» и др. Собственно, часть из них уже была озвучена в последней главе «Манифеста». Но здесь они конкретизированы:

«1. Вся Германия объявляется единой, неделимой республикой.

2. Каждый немец, достигший 21 года, имеет право избирать и быть избранным, если только он не подвергался уголовному наказанию.

3. Народные представители получают вознаграждение, для того чтобы и немецкий рабочий имел возможность заседать в парламенте немецкого народа.

4. Всеобщее вооружение народа. В будущем армии должны быть одновременно и рабочими армиями, чтобы войско не только потребляло, как это было прежде, но и производило бы больше, чем составляют расходы на его содержание. Это является, кроме того, одним из способов организации труда.

5. Судопроизводство является бесплатным.

6. Все феодальные повинности, все барщины, оброки, десятины и т. д., до сих пор тяготевшие на сельском населении, отменяются без всякого выкупа.

7. Земельные владения государей и прочие феодальные имения, все рудники, шахты и т. д. обращаются в собственность государства. На этих землях земледелие ведется в интересах всего общества в крупном масштабе и при помощи самых современных научных способов.

8. Ипотеки на крестьянские земли объявляются собственностью государства. Проценты по этим ипотекам уплачиваются крестьянами государству.

9. В тех областях, где распространена аренда, земельная рента или арендная плата уплачивается государству в виде налога.

Все эти меры, указанные в пунктах 6, 7, 8 и 9, проводятся с той целью, чтобы уменьшить общественные и прочие повинности крестьян и мелких арендаторов, не уменьшая средств необходимых для покрытия государственных расходов, и не нанося ущерба самому производству. Земельный собственник как таковой, не являющийся ни крестьянином, ни арендатором, не принимает никакого участия в производстве. Поэтому его потребление — это просто злоупотребление.

10. Вместо всех частных банков учреждается государственный банк, бумаги которого имеют узаконенный курс.

Эта мера делает возможным регулирование кредитного дела в интересах всего народа и подрывает, таким образом, господство крупных финансистов. Заменяя мало-помалу золото и серебро бумажными деньгами, она удешевляет необходимое орудие буржуазного обращения, всеобщее средство обмена, и позволяет использовать золото и серебро во внешних сношениях. Эта мера, наконец, необходима для того, чтобы приковать к правительству (уже в Кельне в листовке здесь было написано «связать с революцией» — В.С,) интересы консервативных буржуа.

11. Государство берет в свои руки все средства транспорта: железные дороги, каналы, пароходы, дороги, почтовые станции и т. д. Они обращаются в государственную собственность и безвозмездно предоставляются в распоряжение неимущего класса.

12. В жалованье всех государственных чиновников не будет никаких иных различий, кроме того, кто семейные, т. е. лица с большими потреблениями, будут получать и большой оклад, чем остальные.

13. Полное отделение церкви от государства. Духовенство всех вероисповеданий будет получать плату исключительно от своих добровольных общин.

14. Ограничение права наследования.

15. Введение высоких прогрессивных налогов и отмена налогов на предметы потребления.

16. Учреждение национальных мастерских. Государство гарантирует всем рабочим средства к существованию и берет на себя попечение о неспособных к труду.

17. Всеобщее бесплатное народное образование.

В интересах германского пролетариата, мелкой буржуазии и мелкого крестьянства — со всей энергией добиваться проведения в жизнь указанных выше мероприятий. Ибо только с их осуществлением миллионы, которые до сих пор эксплуатировались в Германии небольшим числом лиц и которых будут пытаться и впредь держать в угнетении смогут добиться своих прав и той власти, какая подобает им как производителям всех богатств».

Как видим: этот документ для многих догматиков может показаться не марксистским, так как там нет ничего про коммунизм и диктатуру пролетариата. Но в целом ряд его положений очень перекликается с ленинскими идеями 1917 года.

Однако не это было самым главным. Сами требования, по мнению Маркса, не могли быть осуществлены крупной буржуазией. Все это могли сделать широкие народные массы. Эта идея впоследствии у Ленина выкристаллизовалась как «буржуазно демократическая диктатура пролетариата и крестьянства».

Одна из самых цитируемых Лениным работ Маркса практически на протяжении всей своей жизни, касаясь роли либеральной буржуазии и пролетариата в буржуазной революции (то, что стало называться как идея гегемонии пролетариата в буржуазно-демократической революции), была серия статей Маркса в «Новой Рейнской газете» за декабрь 1848 г. под названием «Буржуазия и контрреволюция».

Что же писал Маркс о немецкой буржуазии в этой статье?

По его словам, «немецкая буржуазия развивалась так вяло, трусливо и медленно, что в тот момент, когда она враждебно противостояла феодализму и абсолютизму, она сама оказалась враждебно противостоящей пролетариату и всем слоям городского населения, интересы и идеи которых были родственны пролетариату. Она увидела во враждебной позиции по отношению к себе не только класс позади себя, но и всю Европу перед собой. В отличие от французской буржуазии 1789 года прусская буржуазия не была тем классом, который выступает от имени всего современного общества против представителей старого общества, монархии и дворянства. Она опустилась до уровня какого-то сословия, обособленного как от короны, так и от народа, оппозиционно настроенного по отношению к ним обоим, нерешительного по отношению к каждому из своих противников в отдельности, так как она всегда видела их обоих впереди или позади себя; она с самого начала была склонна к измене народу и к компромиссу с коронованным представителем старого общества, ибо она сама уже принадлежала к старому обществу; она представляла не интересы нового общества против старого, а обновленные интересы внутри устаревшего общества; она стояла у руля революции не потому, что за ней стоял народ, а потому, что народ толкал ее впереди себя; она находилась во главе не потому, что представляла инициативу новой общественной эпохи, а только потому, что выражала недовольство старой общественной эпохи; то был пласт старого государства, который сам не пробил себе дороги, но силой землетрясения был выброшен на поверхность нового государства; без веры в себя, без веры в народ, брюзжа против верхов, страшась низов, эгоистичная по отношению к тем и другим и сознающая свой эгоизм, революционная по отношению к консерваторам и консервативная по отношению к революционерам; не доверяющая своим собственным лозунгам, с фразами вместо идей, боящаяся мирового урагана и эксплуатирующая его в свою пользу; лишенная всякой энергии, представляющая собой сплошной плагиат, она пошла, потому что в ней нет ничего оригиналь­ного, она оригинальна в своей пошлости, она торгуется сама с собой, без инициативы, без веры в себя, без веры в народ, без всемирно-исторического призвания — точно старик, над которым тяготеет проклятье, осужденный на то, чтобы извращать первые молодые порывы полного жизни народа и подчинять их своим старческим интересам — старик без глаз, без ушей, без зубов, полная развалина, — такой очутилась прусская буржуазия после мартовской революции у руля прусского государства».

Говоря о некоторых результатах, по сути о сдаче интересов революции, в этой же работе Маркс пишет: «Мартовская революция отнюдь не подчинила суверена божьей милостью суверенитету народа. Она только заставила корону, абсолютистское государство, пойти на сговор с буржуазией, вступить в соглашение со своим старым соперником.

Корона пожертвует для буржуазии дворянством, буржуазия пожертвует для короны народом. При этом условии монархия станет буржуазной, а буржуазия монархической».

Вот, собственно, этого больше всего боялся Ленин. По этому вопросу у него был постоянный спор с меньшевиками в период первой русской революции. И в споре он очень часто ссылался на эту работу Маркса.

По сути, уже в период революций 1848-49 годов, самим Марксом был сделан вывод, что довести революцию буржуазно-демократическую до конца буржуазия не способна. По его расчётам и надеждам буржуазно-демократическая революция 1848 годов должна была перерасти в революцию социалистическую. Однако этого не получилось сделать. И во многом из-за отсутствия партии.

Но в этом деле стоит отметить, что Маркс не ограничивался исключительно публицистической деятельностью. Будучи изначально крайне левым демократическим крылом в революции, «Новой Рейнской газете» вскоре пришлось полеветь и пойти на конфронтацию с рядом как минимум своих спонсоров из лагеря либеральной буржуазии. Первый такой раскол произошел в связи с июньским восстанием рабочих в Париже 1848 года.

Кстати, «Новая Рейнская газета» с типографией и редакцией в Кельне на тот момент имела тираж около 6000 экземпляров. И она одна из немногих (в советской историографии указывалось что единственная, но возможно это не так) открыто поддержала это восстание, после чего ряд акционеров газеты отказались от финансирования этого проекта. Именно тогда Маркс ради газеты заложил все свое наследство, после чего практически до конца своих дней жил в бедности.

Но важно здесь другое. Уже осенью Маркс активизировал политическую деятельность, газета все больше в отрытую ставала коммунистической по взглядам и агитационным приемам. Шла и организационная работа в сторону создания массовой партии пролетариата. Как известно, последний номер газеты вышел 19 мая 1849 года красным цветом. А последним словом всех редакторов газеты, было заявлено, всегда и повсюду будет: освобождение рабочего класса!

Уже будучи в Лондоне в эмиграции Маркс и Энгельс попытались организовать издание журнала под названием «Новая Рейнская газета. Политико-экономический обзор». В этом журнале была опубликована в частности такая работа, как «Классовая борьба во Франции», где впервые Марксом была произведена попытка анализа такого явления, как бонапартизм. Также в одном из политико-экономических обзоров Маркс выдвинул лозунг непрерывной революции. Смысл был в том, что несмотря на временное поражение революций, нет никаких причин для нормализации ситуации в Европе и нужно готовиться к скорым революционным событиям.

Самое интересное, что через некоторое время, уже в другом похожем обзоре Маркс приводит к диаметрально противоположному выводу. Он пишет о том, что к революционному кризису 1848 года привел кризис перепроизводства 1847 года. И выдвигает альтернативный лозунг: следующая революция возможна только вслед за новым кризисом. Это привело к расколу в Союзе коммунистов. Фракия Виллиха-Шаппера не согласилась с таким выводом и решила собрать вооруженный отряд для экспорта революции в Германию извне, но эта авантюра в итоге потерпела поражение (Кельнский процесс коммунистов).

Все эти теоретические наработки впоследствии неоднократно использовались, в том числе и последователями Маркса. Считается, что одним из теоретических фундаментов теории перманентной революции Троцкого была в том числе идея Маркса о непрерывной революции.

Характерно, что революционные события в России в начале ХХ века сравнивались тем же Лениным с аналогичными процессами во Франции и Германии периода революций XIX века. При этом им учитывались также и возможные пути, условно, «приручения» тех бурлящих событий уже после Парижской Коммуны 1871 года правящими классами этих стран, когда политические процессы обрели временно мирный характер и породили из-за этого «охранителей» того времени в лице лидеров II Интернационала. В письмах к товарищам Ленин уже после поражения революции 1905-07 годов признавал, что аналогичное может произойти и в тогдашней России.

В декабре 1909 года, осмысливая возможные пути русской революции, Ленин в письме к Скворцову-Степанову пишет: «Немецкие рельсы» возможны (в смысле увода правящими кругами революционной ситуации в русло постепенных конституционных преобразований сверху и, соответственно, сохранения эксплуататорского строя — В.С.) — слов нет. И мы это прямо признали в начале еще 1908 года. Но эта возможность превратится в действительность не иначе, как через ряд «общедемократических» натисков (или подъемов, или кризисов и т. п.) — подобно тому, как Франция пришла к концу «общедемократических» натисков не после 1789-1793, а после 1871 (т. е. после 1830, 1848 и 1871), — Германия не в 1849-1850, а также после 1871, т. е. после Verfassungsstreit (конституционного конфликта) 60-х годов.

Струве, Гучков и Столыпин из кожи лезут, чтобы «совокупиться» и народить бисмарковскую Россию, — но не выходит. Не выходит. Импотентны. По всему видно, и сами признают, что не выходит. Аграрная политика Столыпина правильна с точки зрения бисмарковщины. Но Столыпин сам «просит» 20 лет, чтобы ее довести до того, чтобы «вышло». А двадцать лет и даже меньший срок невозможен в России без 30-48-71 гг. (ежели по-французски) и 63-65 гг. (ежели по-немецки). Невозможен. А все эти даты (и 30-48-71 и 63-65) и есть «общедемократический натиск».

Нет, мы не можем «ликвидировать» идею «общедемократического натиска»: это было бы коренной ошибкой. Мы должны признать возможность «немецких рельсов», но не забывать, что их пока нет. Нет и нет. Мы не должны связывать судьбу пролетарской партии с удачей или неудачей буржуазной революции, — это бесспорно. Мы должны работу поставить так, чтобы она при всяком ходе событий была прочным, неотъемлемым приобретением, — это верно. Но мы обязаны исполнить свой долг руководителей демократического, «общедемократического», движения до конца, до русского 1871 года, до полного поворота крестьянства на сторону Ordnungspartei (партии порядка). А до этого поворота в России еще, ой-ой, как не близко!

Мы не можем отрицать возможность «немецкого», сиречь «гнилого» разрешения «общедемократических» вопросов, но мы обязаны все сделать, обязаны долго и упорно работать над тем, чтобы это решение было не «гнилое», не немецкое, а французское, т. е. по типу 30-48-71, а не по типу 63-65 (только «конституционный» кризис). Ручаться невозможно, выйдет ли у нас наш 63-65 «гнилым» или успешным, но наше дело, дело рабочей партии, все сделать, чтобы из «гнилого» развилось успешное, из немецкого Verfassungsstreit — французская хорошенькая передряга. И таких законов истории нет, чтобы гнилой кризис не мог превратиться в хорошенькую передрягу. Нет таких законов.

Все зависит от обстоятельств, от нищей массы крестьян (коих Столыпин придавил, но не удовлетворил), от силы рабочей партии, от условий, трений и конфликтов между Гучковым и «сферами» и т. д. и т. д. Мы должны заботиться о том, чтобы мы были сильнее (и мы будем сильнее к нашему 63-65, чем немцы тогда), — чтобы крестьяне послушались тогда нас, а не либералов. Только борьба решит, насколько это удастся. Будем требовать всего в смысле «общедемократического натиска»: при успехе получим все, при неуспехе — часть; но, идя на бой, ограничиваться требованием части нельзя». (ПСС, т. 47. С. 224).

В другом письме он пишет: «Буржуазное развитие России к 1905 году было уже вполне зрело для того, чтобы требовать немедленной ломки устаревшей надстройки — устаревшего, средневекового землевладения… Мы живем в эпоху этой ломки, которую разные классы буржуазной России стараются довершить, доделать по-своему: крестьяне (+ рабочие) путем национализации; помещики (+ буржуазия старая, жирондистская буржуазия) путем 9. XI. 1906 и т. д (указ, с которого принято считать начало столыпинской реформы — В.С.)». И дальше продолжает: «Наша эпоха, 1905-? годы, есть эпоха революционной и контрреволюционной борьбы э т и х путей, — подобно тому, как 1848–1871 гг. в Германии были эпохой революционной и контрреволюционной борьбы двух путей объединения…

У нас еще идет борьба. Еще не победил один из двух аграрных путей. У нас при всяком кризисе нашей эпохи (1905-1909-? гг.), выступит, обязательно выступит «общедемократическое» движение «мужичка», и игнорирование этого было бы коренной ошибкой, на деле приводящей к меньшевизму» (ПСС, т. 47. С. 230-231).

Говоря о революции 1917 года, Ленин, подытоживая весь предшествующий исторический и теоретический период, в том числе все вышеуказанные идеи Маркса и тактику в период революций 1848-49 годов, с учетом разразившейся мировой войны, пишет:

«Война причинила такие неслыханные бедствия воюющим странам, а в то же время она так гигантски ускорила развитие капитализма, превращая монополистический капитализм в государственно-монополистический, что ни пролетариат, ни революционная мелкобуржуазная демократия не могут ограничиваться рамками капитализма.

Жизнь уже пошла дальше этих рамок, поставив на очередь дня регулирование производства и распределения в общегосударственном масштабе, всеобщую трудовую повинность, принудительное синдицирование (объединение в союзы) и т. д.

При таком положении дела и национализация земли в аграрной программе неизбежно приобретает иную постановку. Именно: национализация земли есть не только «последнее слово» буржуазной революции, но и шаг к социализму. Нельзя бороться с бедствиями войны, не делая таких шагов». (ПСС, т. 16. С. 412-413).

Уже после Октябрьской революции, выступая на третьем конгрессе Коминтерна (лето, 5 июля 1921 года) Ленин возвращается к данной проблематике:

«На первых порах крестьяне безусловно выиграли в России от революции больше, чем рабочий класс. В этом не может быть никакого сомнения. С теоретической точки зрения это, разумеется, показывает, что наша революция в известной степени была революцией буржуазной. Когда Каутский выдвигал против нас этот аргумент, мы смеялись. Естественно, что без экспроприации крупного землевладения, без изгнания крупных землевладельцев и без раздела земли бывает только буржуазная, а не социальная революция. Однако мы были единственной партией, которая смогла довести буржуазную революцию до конца и облегчить борьбу за социальную революцию».

Диктатура пролетариата, Россия и коммунизм

Мысль о диктатуре пролетариата, как форме пролетарского государства, идея диктатуры пролетариата (а не само выражение), первая формулировка диктатуры пролетариата, как известно, дана Марксом и Энгельсом в «Манифесте Коммунистической партии», в знаменитых словах: «… первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии.

Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс…»

Однако сам термин диктатура пролетариата у Маркса впервые появляется в упомянутой выше работе «Классовая борьба во Франции». Делая анализ расстановки классовых сил, он пишет, что «пролетариат все более объединяется вокруг революционного социализма, вокруг коммунизма, который сама буржуазия окрестила именем Бланки. Этот социализм есть объявление непрерывной революции, классовая диктатура пролетариата как необходимая переходная ступень к уничтожению классовых различий вообще, к уничтожению всех производственных отношений, на которых покоятся эти различия, к уничтожению всех общественных отношений, соответствующих этим производственным отношениям, к перевороту во всех идеях, вытекающих из этих общественных отношений». В этой же работе, кстати, он революции называет «локомотивами истории».

В этой же работе Маркс впервые пытается всесторонне обосновать такое явление в революции как бонапартизм. Итак, если вкратце, то смысл марксового анализа бонапартизма, который он впоследствии развил в известной работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», заключается в лавировании между главными противостоящими классами буржуазного общества, опираясь в конечном счете на эксплуататорские слои населения, но при этом имея относительную самостоятельность по отношению к своему основанию, к классу, выразителем интересов которого является в конечном счете руководитель страны и его окружение.

В такой системе, которая появляется, как правило после больших классовых битв, таких как революция 1848-49 годов и общим ослаблением противоборствующих сторон, при определенных условиях государственная машина приобретает определенную самостоятельность по отношению к своему классовому экономическому базису. Анализ такого явления как бонапартизм, сделанный Марксом, впоследствии станет очень важным для анализа советской истории и постсоветского пространства. Однако на момент анализа этого явления ему ни придавалось столь важного значения.

Главный же вывод из тех исторических перипетий для Маркса — диктатура пролетариата. В известном письме Иосифу Вейдемйеру от 5 марта 1852 года он пишет: «Что касается меня, то мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собою. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты — экономическую анатомию классов. То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов».

К этому выводу очень важно добавить, что во второй половине 1850-х Маркс открывает закон теории прибавочной стоимости, который, безусловно, как и вся концепция «Капитала», входит в перечисленный им перечень его научных открытий.

Если говорить в этом отношении о России, то важно заметить, что Франция периода появления термина диктатура пролетариата была примерно такой же крестьянской страной, как Россия на момент 1917 года. При том что к тому времени в России была на порядок выше концентрация капитала. В целом же важно отметить, что нигде нет конкретных прогнозов Маркса о том, что революция должна победить только в развитых странах. Как раз наоборот, тот же опыт только что прошедших революций для Маркса говорил обратное — нужно максимально пользоваться революционной ситуацией и быть к ней готовым.

Как известно, по итогу тех революций царская Россия показала себя как главный жандарм Европы. И это определило на многие годы крайне негативное отношение к царизму со стороны Маркса и Энгельса. В период Крымской войны они выступали за поражение царского режима на страницах New-York Daily Tribune. Правда, в весьма интересной форме: Маркс и Энгельс постоянно критиковали союзников и неоднократно высказывались о том, что они подыгрывают России. А в известном памфлете «Лорд Пальмерстон» содержалась мысль о русофильском характере внешней политики Великобритании, а если быть точнее — там вообще высказывалась версия что Пальмерстон работает на Россию.

Существенно к России у Маркса меняется отношение к концу 50-х. Вернее, отношение к царизму сохранилось, но появился искренний интерес к революционной России. Как известно, в 60-х годах в Интернационале Маркс даже представлял русскую секцию. А первое иностранное издание «Капитала» было издано в России. Весьма теплые были отношения Маркса с народниками.

Известно, что Маркс и Энгельс прекрасно знали труды таких русских учёных как Менделеев, Зибер, Флеровский, Максим Ковалевский, сочинения русских передовых общественных деятелей. Со многими из них они были лично знакомы и поддерживали дружескую переписку. Русские книги занимали видное место на книжных полках Маркса и Энгельса. Из сочинений русских авторов они делали многочисленные выписки и извлечения. Особенно положительно отзывались они о научной и публицистической деятельности Добролюбова и Чернышевского.

Говоря о России в 1872 году, Маркс пишет в предисловии к русскому изданию «Манифеста»: «Во время революции 1848–1849 гг. не только европейские монархи, но и европейские буржуа видели в русском вмешательстве единственное спасение против пролетариата, который только что начал пробуждаться. Царя провозгласили главой европейской реакции. Теперь он — содержащийся в Гатчине военнопленный революции, и Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе».

Но главное все же — отношение Маркса к судьбам социализма в России с учетом его изучения истории русской общины в деревне. Насколько Маркс знал во всех деталях механизм производственных отношений в русской деревне мне сказать сложно. Однако он выработал в конечном счете свою позицию по отношению к общине, попытавшись примирить в какой-то мере марксизм и народничество.

В упомянутом выше предисловии к «Манифесту» Маркс пишет: «Рядом с быстро развивающейся капиталистической горячкой и только теперь образующейся буржуазной земельной собственностью мы находим в России больше половины земли в общинном владении крестьян. Спрашивается теперь: может ли русская община — эта, правда, сильно уже разрушенная форма первобытного общего владения землей — непосредственно перейти в высшую, коммунистическую форму общего владения? Или, напротив, она должна пережить сначала тот же процесс разложения, который присущ историческому развитию Запада?

Единственно возможный в настоящее время ответ на этот вопрос заключается в следующем. Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития».

А в известном письме Вере Засулич Маркс добавляет: «Анализ, представленный в «Капитале», не дает, следовательно, доводов ни за, ни против жизнеспособности русской общины. Но специальные изыскания, которые я произвел на основании материалов, почерпнутых мной из первоисточников, убедили меня, что эта община является точкой опоры социального возрождения России, однако для того чтобы она могла функционировать как таковая, нужно было бы прежде всего устранить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития».

Итак, по мысли Маркса, Россия может сыграть важную роль в социалистической революции, даже больше: при условии, если революция в России станет сигналом, по сути прологом к пролетарской революции на Западе, то ей можно будет условно перескочить все тяготы капитализма и попасть прямиком в коммунизм.

На деле, как известно, произошло все с весьма существенными корректировками. Русская община практически была уничтожена к 1917 году. Но на ее место пришел рабочий класс. «Диалектика истории оказалась сложнее, «хитрее». Вышло так, что не только абсолютизм, но и капитализм потерпел первое решающее поражение как раз в наиболее уязвимом слабом «звене»: в России. Вышло так, что решительная победа запоздавшей буржуазно-демократической революции в отсталой России быстро стала перерастать в победу социалистической революции в России. И уже она, эта победа в отсталой России, властно потянула за второе «звено», стала усиливать нарастание пролетарской революции в более зрелых капиталистических странах, стала ускорять революционную развязку и на Западе и на Востоке», — пишет в 1925 году связи с этим Григорий Зиновьев.

Революция действительно стала прологом для подобных событий на Западе и на Востоке. Однако строить социализм пришлось в условиях осажденной крепости. К слову, хоть и помощь с Запада не пришла в виде дружественных коммунистических режимов, но она пришла в виде станков и прочей техники благодаря Великой депрессии.

Завершая эту тему, стоит отметить, что из всего этого теоретического багажа советские вожди наибольше всего воспользовались концепцией диктатуры пролетариата. Собственно, Маркс вывел этот термин в том числе анализируя приход к власти Луи Бонапарта именно благодаря крестьянскому большинству населения тогдашней Франции. В большевистской России эту идею конкретизировали, поменяв наоборот прежнюю цензовую систему выборов в царскую Думу, поставив в привилегированное положение рабочих.

Смысл диктатуры пролетариата, как технологии прихода к власти, хорошо описал Ленин во многих своих работах. В частности, в статье «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата» на основании данных о выборах в Учредительное собрание, он приводит три условия победы большевизма (по результатам двухлетней гражданской войны), а если быть точнее — главные его предпосылки на момент октябрьского вооруженного восстания: 1) подавляющее большинство среди пролетариата; 2) почти половина в армии; 3) подавляющий перевес сил в решающий момент в решающих пунктах, именно: в столицах и на фронтах армии, близких к центру. (ПСС, т. 40, с. 10).

И далее он пишет: «Пролетариат не может победить, не завоевывая на свою сторону большинства населения. Но ограничивать или обусловливать это завоевание приобретением большинства голосов на выборах при господстве буржуазии есть непроходимое скудоумие или простое надувательство рабочих. Чтобы завоевать большинство населения на свою сторону, пролетариат должен, во-первых, свергнуть буржуазию и захватить государственную власть в свои руки; он должен, во-вторых, ввести Советскую власть, разбив вдребезги старый государственный аппарат, чем он сразу подрывает господство, авторитет, влияние буржуазии и мелкобуржуазных соглашателей в среде непролетарских трудящихся масс. Он должен, в-третьих, добить влияние буржуазии и мелкобуржуазных соглашателей среди большинства непролетарских трудящихся масс революционным осуществлением их экономических нужд на счет эксплуататоров». (ПСС, т.40, с. 14).

То есть для Ленина диктатура пролетариата есть ничто иное как способ низвержения правящего класса и привлечения конкретной политикой колеблющихся широких масс населения на свою сторону. Самое интересное, что интуитивно это отлично понимали и Ельцин в октябре 1993-го, и свергнувшие Януковича в 2014 году в Киеве путчисты. Но только с одной существенной оговоркой: диктатуру заполученной власти они в те времена осуществляли далеко не в интересах пролетариата и широких слоев трудящихся.

Бонапартизм, СССР и постсоветский мир

Именно анализ бонапартизма является, на мой взгляд, наиболее актуальным, когда мы касаемся как периода СССР, так и периода после его распада и формирования постсоветских режимов в бывших советских республиках.

Как известно, Троцкий в своей «Преданной революции» СССР определил, как «деформированное рабочее государство». И здесь возникает вопрос: а насколько вообще сталинский СССР соответствовал этому определению? Сама система власти была установлена в основных своих чертах еще при Ленине и Троцком. Но тогда почему-то не возникали такие вопросы и соответствующие угрозы термидору и бонапартистскому перевороту.

Меж тем проблема действительно существовала. И она была связана все с той же системой диктатуры пролетариата, сложившейся в том числе в результате Гражданской войны и острого внутрипартийного противостояния. Если возвращаться к марксовому анализу бонапартизма, то действительно для его проявления в СССР все были предпосылки. Острая классовая борьба периода Гражданской войны не только ослабила противоборствующие классы, но и ликвидировала различные социальные группировки в целом, возвысила одни социальные группы, а другие низвела.

Как минимум, постфактум, можно сказать точно: диктатура пролетариата действительно сыграла важнейшую историческую роль в деле построения социализма в СССР, но и одновременно она же оказалась не совершенной формой этой диктатуры, которая в конечном счете привела к катастрофе 1991 года. Наряду с другими причинами этого, включая само собой и социально-экономические.

Но все же этот процесс не во всем зависел лично от большевистских вождей. Трудно назвать Сталина переродившимся термидорианцем и поставить вровень с Ельциным и Кравчуком. Тем более что и он сам на протяжении всей своей жизни будучи у руля страны боролся с фактами перерождения. Но их сама система вновь и вновь воспроизводила. Даже больше. Я бы сказал, что борьба с угрозой бонапартистского переворота со стороны военных, к примеру, как и различные процессы против оппозиции, в конечном счете и создавали все условия для зарождения бонапартизма.

Так или иначе, государственная система в СССР уже в мирное время не зависела напрямую от воли народа, диктатура пролетариата не осуществлялась непосредственно пролетариатом, хоть и могла воплощать его интересы. Что в итоге и привело к печально-известным событиям в 1991 году.

Развал СССР при этом никуда не дел такое явление как бонапартизм. Правящие эксплуататорские классы практически во всех постсоветских республиках создавались в непосредственной связке с государственной властью. При этом практически везде новые политические режимы сразу же стремились к установлению диктатуры, очень схожей по своим чертам на бонапартизм.

Классическим бонапартистским режимом стал путинский. Таковым же можно смело назвать режим Лукашенко и Назарбаева. К своему бонапартизму постоянно стремились правящие группировки на Украине. И только вмешательство в эти процессы с помощью Майданов 2004 и 2014 годов этому воспрепятствовало. Впрочем, режим Зеленского именно благодаря путинской агрессии смог довести до своего логического завершения и здесь этот социально-политический процесс.

Закон стоимости и правящие классы на постсоветском пространстве

Маркс в 1859 году в своей известной работе «К критике политической экономии» счёл нужным специально упомянуть то место из «Евгения Онегина», в котором Пушкин повествует о знакомстве своего героя с экономическими трудами, в частности с сочинением Адама Смита «О богатстве народов».

«Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита.

И был глубокий эконом,

То есть, умел судить о том.

Как государство богатеет.

И чем живёт, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог».

Для Маркса именно этот отрывок был очень важным. По сути он в поэтической форме отображал торжество трудовой теории стоимости, победу целой школы классической политической экономии над меркантилистами. Говоря простыми словами — производство важнее торговли. Это есть самая главная основа «богатства народов», о которой писал Адам Смит и его последователи. А главным доказательством этого была, как известно, трудовая теория стоимости.

Меж тем мы знаем также о существовании так называемого неэквивалентного обмена, когда в силу определенных условий удается приобретать те или иные блага за цену, которая гораздо ниже от своей реальной стоимости. Таковыми как правило считаются торговые отношения между колониями и метрополией.

В отношении постсоветского пространства данное явление проявилось в той форме, что во время реставрации капиталистических отношений предавшая коммунистические идеалы партийно-государственная верхушка по сути по отношению к собственному социалистическому экономическому базису выступила как колониальный завоеватель.

Приватизация созданных народом за годы Советской власти предприятий и природных богатств проходила как известно в форме «прихватизации», из-за чего закон стоимости фактически не работал. Вследствие этого мы смогли наблюдать за такими явлениями, когда огромные заводы-гиганты могли резаться просто на металл с целью обогащения, так как они были приобретены не по их реальной стоимости, а практически даром.

Именно по этой причине возрождающийся на постсоветском пространстве капиталистический класс практически во всех республиках бывшего СССР имел паразитический характер, новоявленная буржуазия не вела наши народы к более прогрессивному строю, а буквально стала загонять нас в средневековье.

Вследствие чего практически на всем постсоветском пространстве мы наблюдаем структурную деградацию экономик, примитивизацию высокотехнологичных производств, утрату инженерно-технических школ и закабаление народов транснациональными корпорациями при подкупе местной верхушки. Параллельно с деградацией высокотехнологичных отраслей новорожённый капиталистический класс встраивал бывшие республики в международное разделение труда на правах продавца сырья.

Путин, Бисмарк, Маркс и исторические судьбы постсоветского мира

Безусловно, реставрация капитализма не могла сопровождаться исключительно уничтожением собственной производственной базы. Максимизация прибыли, как главный закон капитала, проявляется в различных формах, исходя из конкретной ситуации.

Развал соцблока и СССР повлекли за собой утрату огромного рынка, вследствие чего производство различных видов продукции стало невозможно в прежних масштабах. С другой стороны, это сопровождалось утратой конкурентоспособности бывших флагманов советской индустрии вследствие расчленения их как единого производственного объединения в рамках профильных министерств СССР, которые иногда сравнивают с ТНК.

Условно, «Харьковский тракторный завод» в рамках такой производственно-технологической цепочки — это производство 40 тысяч тракторов в год и серьезный конкурент ведущим мировым сельхозкорпорациям. В рамках, когда ХТЗ стал собственностью Дерипаски — это просто завод без необходимых комплектующих и при отсутствии заказчиков. Вследствие чего за всего годы независимости Украины было произведено несколько тысяч тракторов, а количество работников сократилось с 40 тысяч до немногим более тысячи.

На фоне этого случая Харьковский авиазавод, выпускавший АН-70, довольно успешные самолеты в техническом плане, вообще приказал всем долго жить, как и многие другие флагманы советской промышленности. А печально закончивший свой путь один из лучших транспортных самолетов «Мрія», уничтоженный в ходе боев в феврале 2022 года, мог быть создан только в рамках СССР. За годы независимости Украины для второго самолета смогли построить только фюзеляж.

Одновременно с этим закон максимизации прибыли, требование расширенного воспроизводства и последующей за этим экспансии капитала не могли не породить на постсоветском пространстве целый ряд противоречий. Российская Федерация, будучи самой большой по территории, населению и ресурсам из бывших республике СССР, обладая самыми большими военными возможностями, включая ядерное оружие, не могла не заявить с момента упрочнения капитализма о своих экспансионистских намерениях на постсоветском пространстве. Но уже на имперской и империалистической основе.

Путинский период правления и стал практически с начала 2000-х постоянной попыткой восстановить свое влияние в бывших республиках СССР. С одной стороны, в той или иной мере все бывшие советские республики получили огромный урон от разрыва былых экономических связей. С другой стороны, как показала путинская практика, восстановить их на базе российского империализма невозможно вследствие противостояния местных элит в союзе с иностранным капиталом, для которого любое усиление России на постсоветском пространстве, хоть в капиталистической, хоть в социалистической обертке, принципиально неприемлемо.

В итоге мы сталкиваемся с очевидной дилеммой. В свое время Ленин, в отношении Украины, написал известные слова, которые были выгравированы на его памятнике в Киеве на Бессарабской площади: «При едином действии пролетариев великорусских и украинских, свободная Украина возможна, без такого единения о ней не может быть и речи».

Такого единения сейчас объективно не хватает для всех трудящихся бывшего СССР. Чудовищная война, которая сейчас происходит между российским и украинским народами может быть остановлена только этими народами. По факту, испугавшись гражданской войны в 90-х за возврат украденной народной собственности, наши народы в итоге получили войну империалистическую. Помимо этой войны на постсоветском пространстве много еще взрывоопасных горячих точек, которые невозможно справедливо разрешить при сохранение нынешнего статус-кво.

В этой связи стоит напомнить, что, будучи принципиальным сторонником объединения Германии, Маркс также был принципиальным противником объединения её сверху, по известному принципу «железом и кровью», который проводил в жизнь Отто фон Бисмарк. В этом отношении нынешнюю экспансионистскую политику Путина при определенных условностях также можно назвать попыткой объединения «железом и кровью», объединением сверху.

Однако это ни в коем случае не означает, что мы против самой идеи объединения наших народов. Оно нам жизненно необходимо, но только на самой широкой демократической основе, снизу, с учетом интересов широких масс населения, а не правящих верхов.

В отношении созданных государственных постсоветских образований, как машин подавления своих народов в интересах правящих паразитических классов, следует напомнить слова Маркса из «18 брюмера», которые приобрели сейчас особую актуальность, слова о сломе государственной машины, вместо её усовершенствования, вместо политической борьбы с целью «захвата этого огромного государственного здания, как главной добыче при своей победе».

По всей видимости нынешние государственные образования на постсоветском пространстве, дискредитировавшие себя как антинародные, в ходе разворачивающихся социально-политических битв будут подлежать полному и основательному переучреждению.

И несмотря на все тяготы и сложности, поставленные перед нами её величеством Историей, со всей ответственностью хочется процитировать в связи с этим известные слова Ленина из «Что делать?»:

«Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем. Мы соединились, по свободно принятому решению, именно для того, чтобы бороться с врагами и не оступаться в соседнее болото, обитатели которого с самого начала порицали нас за то, что мы выделились в особую группу и выбрали путь борьбы, а не путь примирения».

Главная же задача нашего объединения:

Ликвидировать тупиковый путь исторического развития наших народов!

Первоисточник материала: https://postsovietleft.org/ru/2026/01/10/marks-i-postsovetskii-mir/