Оригинал материала
От дисциплины до дезинтеграции II
Спрашивают: есть ли у Вас грустные, щемящие (надо полагать, имея ввиду triste) вещи? Отвечаю: есть, конечно, и много. Однако, возникает ощущение, что ряд моих посланий urbi et orbi не добивают до цели, проваливаются, уходя в молоко. Отчего это так — не вполне понятно. С одной стороны, прав Маяковский: «тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп». Очевидно, что непопадание в традиционный формат это, в целом, круто. Это заявка, пусть пока лишь заявка, на билет — в вечность. Но есть, однако, сторона обратная: собственно, желание быть услышанным «здесь и сейчас». Это ведь страшная — но, увы, крайне распространенная в мире искусства — ситуация: художник делится своей болью, заботой вполне всерьез, а его поднимают на смех (см. клоуна у Кьеркегора). Впрочем, всё логично, ведь смех — это защитная реакция от ужаса происходящего, от зияющих бездн бытия. Так или иначе, я считаю важным для себя сказать, что одним из наиболее пронзительных произведений из написанных мной является цикл стихотворений Гнома Ивановича «От дисциплины до дезинтеграции». Боль и бесприютность этих текстов — и тем, поднимаемых в них — столь велика, что я был вынужден прибегнуть к естественному отстранению: вывести на арену лирического героя, «маленького» человека с огромной душой, Гулливера в стране метафизических лилипутов, заточивших художника уитменовской (либо блейковской) мощи в сторожа средней школы. У Пруста во втором томе «Поисков» есть описание гениальной служанки Франсуазы, гармоничной во всем, со светлым и ясным умом. Единственное, чего ей недоставало до подлинной гениальности это — знание. Впрочем, всё это так и бывает, бывает всегда. Великое видится на расстоянии, а моя задача в формате данного текста явилась почти неподъемной: попытаться заглянуть в ту самую бездну, что разделяет — всегда или почти всегда — крупного художника и его время. Как тут не вспомнить того же Блейка (или Ван Гога с Гогеном), а вместе с ними тысячи других поэтов, художников, композиторов и мыслителей, кого мы, спустя десятилетия или века, запоздало узнаем, догоняя их, опередивших свой век, а вместе с тем, проторив дорогу будущим поколениям, впустив свежего воздуха в затхлую атмосферу слишком земного формата. Задумайтесь, сколько таких творцов влачит прямо сейчас внешне жалкое, но блистательное до дрожи — внутри, существование в нашей стране и вне ее пределов.
Владимир Матинов
По многочисленным просьбам, продолжаем публикацию стихотворений из сборника Гнома Ивановича «ОТ ДИСЦИПЛИНЫ ДО ДЕЗИНТЕГРАЦИИ».
***
У тебя стоит на полке белый Hegel, McIntosh,
мы последние солдаты Урфин Джюса, нас под нож
или в печь определила всех эпоха, c’est la vie,
сапогом кирзовым — в стремя, и — в атаку, и — дави,
и — винтажные пластинки, антикварный клавесин,
лыжной мази на ботинки, и лимон, и апельсин,
корки хлебные к обеду, ожидание врача,
и надтреснутое в марте токование грача,
фантастический Хабаровск, невеселая Москва
поднимается из койки станцевать нам ча-ча-ча…
***
Вокруг — бетон, а я — философ,
нет, я — художник, я — поэт,
на этом острове бетонном
я прожил много, много лет,
писал заметочки в тетрадку,
твой профиль рисовал в альбом,
с утра — кефир, потом — зарядка
до пота, вяз, рябина, клён…
***
А я, пожалуй, что — поэт,
а где цветы, а где минет,
Монмартр, Флоренция, Падуя,
где я сижу, на пальцы дуя,
так обожженные тобой,
твоею страстью и слюной?
***
Ещё четыре строчки,
и, может, будет точка,
а, может быть, не будет,
а кто её осудит?
***
Вот школа, ты ко мне приходишь
в ночную школу босиком,
и на лимонном пароходе
мы уплываем в даль тайком,
на наших пятках дальних странствий
загадочная села пыль,
а в школе старой — хулиганство,
и папоротник, и ковыль,
а на папирусной бумаге
загадочные письмена,
another green архипелаги,
another goldenrod страна…
***
А вот и снова в школе я,
как некогда принцесса Лея,
Deep Purple, крики воронья
и кожаная портупея,
а в окнах — рыбный ресторан,
омары, устрицы на блюде,
какой-то чинный старикан
вершитель чьих-то хлипких судеб,
сидит, и женщины вокруг
него полунагие пляшут…
ко мне в окно влетает жук
и попадает прямо в кашу…
***
Громкоговоритель надрывался,
спать мешая, в чем-то убеждал,
в ветошь с головою зарывался,
он за мною, говорил, жужжал,
снилась мне зима, и санки, лыжи,
люди, высыпавшие на двор,
рыжий кот, манжеты, муфты, бриджи,
тихий предрассветный коридор,
снилась мне большая тоже муха,
рыжий кот её ловил лениво,
муха села мне во сне на ухо,
я полез в пещеру за огнивом,
там старуха или молодая,
пальцы в кольцах, губы, скулы, грудь…
это ничего, что голодаю,
только бы огниво не продуть…
***
Работа у меня такая:
писать вот эти вот стихи,
у общества в подбрюшье, с краю,
отведав из голов ухи,
запив дешевым кислым квасом,
со шваброй вычищая зал,
оставить выход на террасу,
как мне один старик сказал…
***
Как все зелено летом,
как все бело зимой,
ребятишки с приветом
врассыпную — домой
разбежались из школы,
загорелась Луна,
и умолкли вороны,
и приходит Она,
и садится несмело,
и целует взасос
в декорациях мела,
и картонных берез,
пластилина и ваты
и консервных ножей,
черенка от лопаты,
тараканов и вшей…
***
Поменять резину что-ли? —
дядя Ваня — дяде Боре —
после баньки, после пива —
вот что значит — жить красиво!
***
Дядя Боря встал с утра,
поклонился богу Ра,
запустить на Левинсоне
Орбакайте — думал — что-ли?
или сразу Uriah Heep?
но залип и смотрит клип
на Рутубе — Тимати,
где-то в южном климате…
***
Дядя Слава с дядей Борей
отдохнули на Босфоре,
дул Борей им прямо в лица…
но зачем же так палиться?
***
Философ русский Александр
читал Пиндара на балконе
палаццо собственного в Риме
и оставался непреклонен
касаемо структурализма
и ницшеанства, прейскурант
его услуг висел на сайте…
денег дайте, дайте, дайте…
***
Викентий был большой эстет,
и посещая кабинет
его опосля антрекота
с бароло — вот она, работа! —
мы обоняли нероли…
на стройный Epicon Dali
по платиновым проводам
Naim всё токи выдавал,
а те текли туда рекой,
и выдавали, нет, не вой,
а увертюры D. Rossini,
и это было все — в России!
Владимир Матиновпоэзиястихи