Оригинал материала
Стихи, написанные вдали
эмиграция не похожа на туризм, эмиграция — это сотрясение мозга.
садится солнце. улицы пусты,
как здесь всегда бывает в воскресенье,
и пьяница, опершись о костыль,
нужду справляет у дверей кофейни.
я кем-то был, но я уже забыл,
уехал, переехал, попрощался.
так Даль определяет слово быль:
нельзя и невозможно возвращаться.
так бахают настенные часы,
так макароны времени на вилку,
у бабушки уже растут усы,
и мелочь глухо падает в копилку.
а значит — к черту! нечего жалеть!
давай, Собянин, демонтируй арку,
куда трамвай едва ли мог пролезть,
чтобы приехать к бауманскому парку.
и чистый пруд, и киевский вокзал,
и крыша, где мы целовались с мирой,
и все что я когда-то не сказал,
и все что будет продано с квартирой
не загрузилось в новую игру:
прости, чувак, я перепутал кнопку.
я стану старым, а потом умру
и выйду на футбольную коробку.
***
я сижу на крыльце больницы
лето больше не прет как в семнадцать
мы устали от эмиграции.
здесь такое же, за границей.
мимо катят тележки прохожие
срут собаки в кустах смородины
я уже не вернусь на садовое
а том хэнкс не вернется в кракожию
ночью пил у костела на площади
и шептал: покажите, пожалуйста!
и они показали, из жалости.
только там ни хуя. там такое же.
***
тряпка бело-сине-красная
токсичная и опасная.
изоляция, радиация,
беспредел ментов, гордость нации.
гимн хуйня, но по пьяни можно было.
это постирония, мы не быдло.
мем с путиным, где он голый.
обращение его на год новый.
кремль, манежка, гум, цум.
по дороге к немцову — гам, шум.
по дороге в коворкинг — бессмертный полк.
под мостом серый мент — зубами щёлк.
***
с крыши падает лёд.
мир блестит, как бензин.
завтра кто-то умрёт
по пути в магазин.
это буду не я,
это будешь не ты.
здесь трамваи гремят,
проезжая мосты.
здесь мосты — типа скобы
на ране реки.
мне так хочется, чтобы
сдохли все мудаки,
чтобы в чистом трамвае
я ехал один.
с крыши падает лед.
я иду в магазин.
Х-2022
шрам ниточкой от носа до губы,
то смазанное утро, где кофейник
стоял, как ферзь, на клетчатом столе,
зеркальный карп, чугунный водолей
и в неопределённый день недели
двух языков слепое танго у воды.
жизнь в негативах, объектив зрачка.
грохочет жесть под теплыми шагами,
мы — вдребезги, и мир смеется с нами,
принцесса цирка по хребту конька
как по канату шествует босая.
восточноевропейские трамваи
пересекали наши сны наискосок,
ты уронила поцелуй мне на висок
и длинною рукою до луны
дотронулась с кровати не вставая.
бродили дни, упавшие в траву,
текли недели, как по часослову.
пилоты в горьком небе октября
хрустели шоколадом сухпайковым.
***
ну, поцелуемся.
тянется улица.
выпьем что есть
и приляжем в постель.
если так вдуматься,
жизнь та же улица.
люди идут
и уходят в метель.
все образуется,
стерпится-слюбится.
если сынок,
назовем алексей.
половина
половина семьи и собака,
половина рубашек и книг,
половина друзей, анекдотов,
половина билета в кино
половина лаврушки в тарелке —
значит жди половины письма.
половина меня у Абая,
половина меня у пруда.
***
мне снова снилось будто я в москве
все на верандах в дымной синеве
все на трамваях с ветром в голове
все ждут меня, чтобы начать веселье
и я вхожу в их пиво и табак
и я вхожу в кофейню и в кабак
и кто-то подает условный знак…
и лето кончилось. и началось похмелье.
***
от сирени душно,
нету чистых брюк.
мне с собою скучно,
нехотя курю.
толстые туристы,
шелестит платан.
жизнь купил за триста —
за пятак продам.
— сахарную вату
и входной билет!
смотрят туповато
крокодил и лев.
подойду к вольере,
лягу на бордюр:
откусите, звери,
голову мою.
***
я думал, что бомбы навечно
разделят меня с москвой,
но на сухаревской чебуречная
открыта, где мы ели с тобой.
дом остался на том же месте,
и открыта дверь на чердак.
я иду по заснеженной жести,
но я знаю, что это не так.
беспилотник, целуй меня в губы!
преврати меня в звездную пыль.
мне приснится твой голос полярный
и доверчивый пес-поводырь.
оставайся там, белая девочка,
замерзай под неправильным льдом.
это все не имело значения
и не будет иметь потом.
двадцать лет мне покажутся точкой,
и забудутся имена.
из-за дерева выйдет луна
в тонкой газовой оболочке.
16 февраля
холодный город плитой могильной
на босу ногу ботинки ночи
триста человек у посольства россии
триста человек это мало очень
сколько не молчи далеко граница
радиолокаторов глухая жесть
выпей молока пусть тебе приснится
город как ты рисовал в шесть
умерла надежда за милое дело.
в грозу рухнуло последнее дерево.
убит где-то подло и далеко на севере.
докладываю: тело обнаружено. душа улетела.
декабрь в Париже
сырое утро, я проснулся позже
моих соседей: их ботинок нет.
а вот мои, из свежей черной кожи.
на лестнице густой туманный свет.
Париж похож на пепельницу с крышкой.
куда теперь? на пальцах синяки.
бездомный чуть поклянчил, но не вышло,
и мы свернули в сторону реки.
возможно, Лувр., а потом Монмартр.
здесь нет друзей, а где они теперь?
и вот я без особого азарта
четвертый день в Париже, пятый день.
грусть брякает, как мелочь, зло и гулко.
могила Моррисона, нету ни души.
звонит Никита, вечером прогулка:
хоть кто-то здесь еще остался жив.
день до отъезда, десять до получки,
и я один в Париже, в декабре.
бог равнодушно смотрит из-за тучки,
как я жую холодный камамбер.
трамвай по имени Рэйчел
линии спутаны, город — пустыня луны.
застегни рубашку, надень ботинки ,
отправляйся наощупь вдоль паутинки,
забыв на ключ запереть квартиру.
самолет нырнул в воду пятницы,
а сквозь трещины, поперечины
и безлюдные станции
ехал трамвай по имени Рэйчел.
призраки ночи, таксисты без паспортов:
«я и сам когда-то ловил рыбу,
в самом большом из всех на земле портов,
наш корабль был самый красивый и сильный»
не на той сошел или просто ошибся веком,
обойдемся без сигарет, раз все ларьки закрыты,
обойдемся без слов, будь они все забыты,
главное, дорогой, оставайся там человеком.
быть пьяным и влюбленным, носить пальто,
во сне целовать любимые плечи,
пока в жестяном уюте депо
засыпает трамвай по имени Рэйчел.
Варшава, 2022-2024