Двадцать лет до великой войны

Историк Михаил Давыдов живет в Жуковском. В обычной хрущевке на улице Гагарина. А между тем это один из известных российских ученых, чьи работы цитируют и обсуждают во многих серьезных дискурсах. Многие популярные медиа приглашают его в качестве эксперта, когда речь идет о самых неоднозначных и мало осмысленных эпизодах истории нашего государства.

Михаил Давыдов — профессор кафедры политической истории Высшей школы экономики. А еще — автор нескольких книг (монографий), где собраны не только уникальные исторические факты, но и очевидно присутствует связь между тем, что было и тем, что есть. Сами названия книг говорят об актуальности их содержания для нынешней России: «Оппозиция его величества: дворянство и реформы в начале ХIХ века». «Очерки аграрной России в конце ХIХ начале ХХ века», «Всероссийский рынок в конце ХIХ - начале ХХ вв и железнодорожная статистика»...

Последняя книга Михаила Давыдова вышла в свет совсем недавно, в конце 2016 года и посвящена самому успешному и самому оболганному периоду российской истории ХХ века — столыпинским реформам. Многостраничная монография «Двадцать лет до великой войны. Модернизация Витте-Столыпина» — это огромный массив данных и жестко структурированные мысли, позволяющие воспроизвести новую, не мифическую картину двадцатилетней эпохи последних реформ Российской империи.

Что это было за 20-летие? И так ли уж была неизбежна неизбежность «Великого Октября»? Об этом наш разговор с Михаилом Давыдовым.

В предисловии к книге «20 лет до великой войны. Российская модернизация Витте-Столыпина» вы обозначили почти бунтарскую мысль: судя по тем процессам, по той модернизации России за двадцать лет до октябрьских событий, революция все-таки произошла не от желудка, то есть не от обнищания народных масс, как нас учили в школе...

Конечно. То, чему вас учили в школе, это штамп традиционной негативистской историографии. На самом деле утверждения о бедственном положении народа по существу обычный миф, призванный обосновать неизбежность Октябрьской революции и оправдать ее. Однако такие характеристики как «малоземелье», «голодный экспорт», «непосильные платежи», «разорение крестьянства» при обращении к источникам оказываются фикцией или капитальным упрощением. А семантическая инфляция терминов в течение ста лет ведет к серьезнейшим деформациям наших представлений. Так, по языковым нормам дореволюционных времен «голод» означал любой крупный неурожай, который, между прочим, обычно сопровождался многомиллионной правительственной продовольственной помощью почти 500 млн рублей за 1891-1908 годы. Были термины «угольный голод», «дровяной», «мясной»... То есть слово «голод» было синонимом любого дефицита. Но при этом Россия в этот период была одной из наиболее динамично развивающихся стран в мире. А по темпам промышленного развития среднегодовой прирост промышленной продукции не имел себе равных в мире и составлял 6,65 процента. Столыпинская реформа в ряде отраслей народного хозяйства дала эффект уже в первые годы. Это легко доказывается анализом железнодорожной статистики и целого ряда других статистических показателей. Идет модификация торгово-промышленного законодательства, вводится золотое обращение, активно привлекается иностранный капитал, что решило проблему финансовой индустриализации. Сталин (для сравнения) решил эту проблему коллективизацией, угробив 10 млн наших соотечественников, как он рассказывал Черчиллю.

Факты говорят о том, что в конце XIX – начале XX века в России шел рост народного благосостояния. Благодаря модернизации Витте-Столыпина свидетельств тому довольно много. Я попытался показать в своей книге масштаб этой реформы. Ведь ее обычно сводят к разрушению общины и «всеобщей хуторизации»... А между тем речь шла о преобразовании страны. Оно, конечно же, не могло идти без проблем. Тем более, что сорок лет до этого правительство вело противоположную политику, искусственно консервируя уравнительно-передельную общину. В книге есть главка «Бывают ли реформы идеальными?» Не бывают. Модернизация вообще далеко не всех делает счастливыми. Но по большому счету страна оказалась здоровой. Тогда. Миллионы крестьян были готовы к переменам. И выяснилось, что много образованных людей, в том числе оппозиционных взглядов, нашли для себя новый способ существования. Я цитирую в книге мемуары Ариадны Тырковой-Уильямс, члена ЦК кадетской партии. Она пишет о брате, бывшем народовольце, который в 1910 году стал главным деятелем кооперации в их уезде. Ведь это огромное было движение! Очень важно, что в истории столыпинской реформы сквозной мотив — стремление к контакту с обществом, что было большой новостью. Общество сначала спотыкалось, а потом поверило правительству.

________________________________________________________________________________________

Народ — не есть неизменный гринвичский меридиан. Народ — продукт своей истории. Он меняется, когда ему помогают измениться. И эпоха Столыпина это показала
________________________________________________________________________________________
И тем не менее, случилась революция...

Да, октябрьский переворот в минуту (с точки зрения истории) опрокинул старую систему ценностей и заменил ее красным террором, военным коммунизмом, продразверсткой и унесшим 5,5 млн жертв голодом 1921-1922 года. Ленин хотя бы допустил иностранную продовольственную помощь, Сталин никакой помощи голодающим не допускал. Все катастрофы сопровождались людоедством и именно они сформировали современные представления о том, что такое голод.

То есть реформе Столыпина-Витте реально не хватило лет тридцати, чтобы стать стабильностью. Но что-то же все-таки свернуло Россию с цивилизационного пути? Если не загнивание экономики и бедственного положения масс (как нас учили в школе), то что?

Я, как и многие мои коллеги, считаю, что глобально причина революции 1917 года состоит в безнадежно проигрываемой Германии войне. Такие вещи деморализуют нацию и по определению свидетельствуют о несостоятельности власти. Россия встретила войну на пике своего экономического развития. Это, разумеется, не означало, что у нее не было проблем. Были, но они не были связаны с обнищанием народа, как нас убеждали почти сто лет. А вот непосредственной причиной и главным двигателем революции стала борьба элит за власть. Как убедительно показывает историк Сергей Куликов, после военных поражений 1915 года состоялся верхушечный заговор под лозунгом «революция во имя победы», вызванный стремлением переломить ход войны. Дальше отречение царя, которое разбудило архетипы сознания, и тонкий слой цивилизации был быстро сметен появившейся возможностью творить зло безнаказанно. В результате власть утратила всякий авторитет, что стало практически саморазрушением.

Вы пишете, что социализм стал формой компенсации крепостнического сознания умеющих читать русских людей. Сегодня это актуально?

Абсолютно. Спустя более полутора веков крепостническое сознание не изжито. И я боюсь, не изживется. Тогда крестьяне не знали слово «социализм», но те, кто умели читать, были захвачены социалистическими идеями. Сегодня у молодежи, чаще всего от незнания, тоже наблюдается тяга к социализму как некой форме общественного устройства с правом отъезда за границу. К тому же советская власть породила огромный слой людей, которым проще, когда думают за них и при этом дают прожиточный минимум. И этот слой никуда не делся за время перестройки, демократизации и появления первых признаков свобод.

________________________________________________________________________________________

Бывают ли реформы идеальными? Не бывают. Модернизация вообще далеко не всех делает счастливыми
________________________________________________________________________________________


Означает ли это, что успешные реформы в России в принципе невозможны? Или есть шанс? Дает ли изучение столыпинских реформ некий ответ на такой риторический вопрос?

Начну с того, что народ не есть неизменный Гринвичский меридиан. Народ продукт своей истории. Он меняется, когда ему помогают измениться. И эпоха Столыпина это показала. Конкретные цифры и судьбы в книге.

Первый компонент удачных реформ, на мой взгляд, это добрая и твердая воля правительства, выраженная не только в декларациях, но и в подтверждающих эти декларации законах, а также в неустанном контроле за их исполнением, без имитаций и лукавства.

Второе — ясная, подробная, научно обоснованная программа реформ. Обязательно основанная на реальном знании своей страны.

Третье — наличие квалифицированных руководителей и исполнителей, у которых (я скажу важную вещь) нет веры в немедленное чудо, но есть вера в медленные и постепенные изменения. Столыпин говорил: «Аграрный вопрос нельзя решить. Его можно только решать!».

Четвертое — продуманная правовая база, которая развивает сюжет от простого к сложному. Генри Форд запускал конвейер четыре года от простого к сложному. Даже думать не хочется, через сколько недель он бы оказался вредителем в СССР.

И, наконец, пятое — сотрудничество с обществом плюс осознанное доверие населения к правительству.

Сегодня даже трудно поверить, что все это не утопия. А между тем сто лет назад, во времена Столыпина, это была реальность.