В тайге среди эвенков

«В отношении к государству надо оставаться неуловимым. Отсюда и вытекает одно из главных табу эвенков – не говорить о том, что будешь делать», - рассказывает о своем опыте жизни среди эвенков антрополог Николай Ссорин-Чайков

Из досье. Николай Владимирович Ссорин-Чайков – этнограф, социальный антрополог. Родился в Москве, окончил исторический факультет МГУ, докторантуру в Стэнфорде (Калифорния) по антропологии. С 2001 года преподает в Англии, в Кембриджском университете, доктор философии.

- Коля, что больше всего тебя сегодня интересует в антропологии?
- Этнография государства. Этнография не как изучение этноса, а как некий метод исследования путем длительной жизни среди людей, которых ты изучаешь.
Я жил среди эвенков целый год. Кочевал с ними в лесу. Этот метод погружения применим ко всему. Есть люди, которые изучают так ученых, или журналистов, или бюрократов. В этом отличается западное понимание этнографии от российского. Этнограф – этот тот, кто изучает любое сообщество путем погружения в него.

- Писатель такой был, Штемлер, автор «Таксопарка», «Универмага». Устраивался на работу, потом писал роман.
- Да, похожий метод. Попытка писать о явлении на основании личного опыта.

- Что помогло понять тебе жизнь этого народа?
- В 1994 году я вел полевое исследование в маленькой группе эвенков, которые живут на речке Подкаменная Тунгуска – притоке Енисея. Один из принципов этого народа – никогда не докладывать о своих действиях, не информировать об этом окружающих. Если скажешь, что пошел на охоту, удачи не будет. Иди, и всё. Нельзя говорить о своих планах, нельзя обосновывать логику того, что делаешь. Надо оставаться непредсказуемым. Ведь кто может интересоваться твоими планами? Прежде всего - тот, кто хочет тебя контролировать. Значит, ты теряешь свободу маневра. Поэтому сказать, что придешь с охоты к ужину, а вернуться через неделю – для них нормально. А те, кто хочет знать о твоих планах, - это люди, которые выполняют функцию государства. В том числе этнографы! В отношении к государству надо оставаться неуловимым. Из этого принципа и вытекает одно из главных табу эвенков – не говорить о том, что будешь делать. Есть еще много разных запретов – например, женщине нельзя переступать через оружие. Менструальной кровью она может испортить удачу ружья. Нельзя произносить слово «медведь», этим ты его вызываешь, он поймет, услышит, что говорят о нем, и придет.
Нельзя совершать полный круг. Нужно прийти с охоты так, чтобы не сделать круг вокруг чума. Если его опишешь, привлечешь духов, а незамкнутый круг для духов невидим. Отсюда в фольклоре – загадки без ответов, спонтанный переход от одних вещей к противоположным, нелогичное поведение.

- Значит, с государством у них отношения почти враждебные?
- Нет, как раз наоборот! Они – большие патриоты, в этом парадокс. Они были очень лояльны к советскому строю и к советским символам, они были настоящими советскими патриотами. Государство их выводит из общей массы граждан, а они гордятся принадлежностью к государству. В советское время все они имели трудовые книжки, получали зарплату. Охотнику приписывался разряд. Но самое главное, они считают себя подчиненными самого центра, верха, а с местным управлением могут возникать конфликты. С одной стороны – свободные охотники, с другой – патриоты. Чтобы все это понять, требуется время, надо пожить с ними не один месяц.

- Как они тебя к себе пустили? Как взяли в лес? Денег дал?
- Деньги их не очень-то интересовали. Просто приехал к ним в поселок и сказал: «Ребята, возьмите меня с собой в тайгу». Добираться туда было непросто: сначала до Красноярска, потом еще часа полтора летишь на север до районного центра, дальше вертолетом. Если поселок на речке, можно добраться за несколько часов на моторной лодке. Потому что дорог нет.
Эвенки, как многие кочевники, люди общительные, любят знакомиться. «Ладно, говорят, поезжай с нами, но тогда будешь рассказывать нам о Москве, мы там никогда не были». В тайге нет телевизора, но появился такой странный фрукт, как я, и они были рады. Им не нужно, чтобы ты платил за место в чуме, но когда собираешься с ними в лес, ты должен купить свою долю продуктов, которая пойдет в общий котел. А тогда, в 90-х, во времена безденежья, это было особенно актуально.

- В лесу у тебя были испытания?
- Меня никто специально не испытывал. Но начинаешь там жить и сталкиваешься с тяжелыми вещами. Осенью они строят загоны для оленей. Эти загоны очень большие - по 7 - 10 км. В августе олени любят убежать за грибами, а лес – до тундры, то есть почти до Северного Ледовитого океана, пойди их потом найди. Поэтому строят заборы. И месяц строишь изгородь. Для этого нужны навыки владения топором.

- А если их нет? Выгонят?
- Да нет, никто не выгонит. Куда выгонять-то? Тайга – 150 километров в ближний конец. Да и вообще не агрессивны они, даже косо смотреть не будут. Толерантны, миролюбивы.

- И патриоты?
- Да! Государственные символы имеют для них огромное значение. В отличие от местных русских, среди которых было много беженцев из лагерей, староверов. Информация о том, что в Россию вошли наполеоновские войска, дошла до них через десять лет, и они стали собирать ополчение. Государство для них существует как некая абстрактная сила, идея, образ, всё и вся контролирующий. Это, кстати, характерно не только для эвенков, но и для России в целом. И при помощи этого образа они строят отношения с конкретными людьми. С одной стороны, государство - отец и мать, с другой – его нужно обмануть, как ребенок обманывает родителей, чтобы получить какую-то свою выгоду. У эвенков ходил анекдот. Во времена коллективизации приезжает инспектор проверять, как работает колхоз. На берегу сидит дед и ловит рыбу. Инспектор к нему: «Как тут у вас коллективизация?»«Коллективизация? Хорошо живет. Только сейчас он охотиться ушел».
Любовь к государству, как правило, ретроспективная. «Вот раньше за детьми вертолет прилетал, раньше было лучше». И вера в будущее. А в настоящем – хаос.

- Не скучал там, среди тунгусов?
- Да некогда было скучать.

- А как там местные девушки?
- Я принципиально не делал двух вещей. Не заводил среди местных любовниц и не покупал соболя за водку, что делает большинство русских. У нас о них - стереотип, что они дикари, а у них о нас – вот такой. Я не хотел вписываться в это их представление.

- Они это оценили?
- Приняли к сведению. Они принимают тебя таким, каков ты есть. Эвенки по характеру и темпераменту очень подходят для длительных космических полетов. Уживчивые, легкие на подъем, веселые, любят играть в шахматы. Им надо всё уметь, и это накладывает отпечаток на их характер.

- Твой недавний проект – подарки, которые советские люди дарили вождям. Опять об отношениях с государством.
- Да. Но тогда я хотел переосмыслить романтический образ дикаря, а в подарках - попытка подумать о том, как люди представляют себе центр власти. В 2006 мы – я и мой соавтор в этом проекте искусствовед Ольга Соснина – организовали выставку этих подарков, которые посланы, как говорилось, «с любовью». Это проект не про вождей, а про дарителей. Подарки вождям – способ выстроить отношения с государством. Это про менталитет, про верноподданничество и про любовь к власть имущим.
В 1949 году Пушкинский музей превратили в музей подарков Сталину, и так он просуществовал до 1953 года. Сотрудница музея, работавшая в те времена, рассказывала, что людей очень интересовал вопрос: был ли сам Сталин хоть раз на этой выставке? Ни разу. Но мне интересно больше даже не это, а то, что все люди задавали этот вопрос. Музей всегда был готов к приходу Сталина, даже держал наготове группу фотографов, но отец народов так и не появился.
Подарки создают отношения. Какие отношения создавались здесь? Люди хотели либо рассказать подарком о себе, либо поблагодарить за счастливое детство. Сталин, ни разу не появившись на этой выставке, благодарности не принял, он не замкнул круг. Таким образом, не уравнял отношения, оставшись высоко на пьедестале. Он не освободил от чувства того, что благодарить его надо вечно.

- Если тебя так интересуют отношения с государством, скажи, что ты думаешь о сегодняшней власти?
- Досадно, что власть в России предпочитает жить за счет природных богатств, не обращая внимание на огромный интеллектуальный потенциал, который совершенно не востребован. А ведь из него можно создавать огромные богатства. И еще у нашего государства очень плохие пиарщики. От его имени говорят люди, которым лучше бы вообще помолчать. Говорят на плохом английском дремучие вещи. На Западе есть образ России как неповоротливого медведя, так эти люди этот образ успешно поддерживают. У нас нет понимания того, что для принятия нашей точки зрения нужен хороший маркетинг. На Украине и в Грузии это поняли, и их пиарщики доносят до Запада свою точку зрения гораздо лучше, чем мы.