В стране кельтов и друидов

Гость ЖВ. «Если бы я смогла лететь через времена и Вселенную, то, пожалуй, не пропустила бы ни одного уголка истории, за исключением тоталитаризма и диктатур любого рода», — говорит поэт Мария Максимова

Из досье: Мария Максимова — поэт, литературный критик, историк. Член Союза писателей Москвы, участница Боспорских форумов современной культуры, российско-американских конференций по современному искусству, лауреат Фестивалей верлибра, лауреат Международного Волошинского литературного конкурса. Автор книг стихов «Уроки риторики» и «Кануны», а также многочисленных публикаций, в том числе в антологии «Самиздат века», российско-американской Антологии современной русской поэзии, журналах «Золотой век», «Черновик», «Юность», «Митин журнал» и др.

— Маша, что происходит в современной поэтической тусовке? Какие процессы? Какие направления поэзии модны?

— Когда сам варишься в поэтическом котле, погружен в это варево, трудно судить и анализировать. Могу лишь сказать, что в 90-е годы было больше энтузиазма, открытости, искренности. Говорили даже о том, что якобы настал «платиновый» век поэзии. Сейчас все бывшие концепции несколько измельчали, корифеи метареализма и концептуализма попали в разряд «классиков», а новое еще не определено и находится в стадии становления. Понятие же моды вообще неактуально для поэзии, это все-таки не шоу-бизнес, а довольно тонкая и специфическая сфера культуры и бытия.

— Как родилась поэма «Из Платона»? Как она писалась? Почему ты взяла античную тему?

— Родилась она из одной строчки, которая сама пришла мне в голову, когда я брела по вечернему московскому переулку. Просто зазвучала — и все, как плеск волн: «…Как волна набегает на берег и моет прибрежные камни…» — чего тут сложного, кажется, однако для меня в этом скрывалось зерно моей судьбы. А потом я про нее забыла, вернее, положила на одну из полок памяти до поры до времени. И уже спустя лет пять, когда мне в Литинституте надо было писать курсовую по античной литературе, я вспомнила эту строчку и поняла, что для нее пришло время, она созрела и хочет воплотиться.
Так вместо обычной «серьезной» курсовой я написала поэму «Из Платона», получив в награду отметку «отлично», восхищенный и недоуменный взгляд преподавателя, в которого тайно была влюблена, и текст, который потом особенно любила читать на поэтических фестивалях.

— Как ты относишься к заказной поэзии?

— Если писать на потребу дня, как в былые времена, о партии и правительстве, то, конечно, для меня это неприемлемо. Но ведь случается и по-другому. Например, звонит друг и просит выступить на конференции на тему «Поэт и остров». А у тебя как раз к этому времени именно эта тема и просится на кончик пера, только лень и недосуг этим заняться. А тут — такой мощный стимул, ведь когда чувствуешь себя востребованной и нужной, это окрыляет. И тогда можно написать очень даже вдохновенный и цельный текст. В последнее время мне даже нравится, если меня просят что-то написать. Как правило, это близкие по духу люди, с которыми мы балансируем «на одной волне».

— Как ты пишешь стихи? Может быть, они приходят во сне?

— Первым всегда приходит звук или просто намек на него. Откуда — не знаю, но отвертеться от него невозможно. Этот звук, нота или мелодия, порой едва слышная, становится все громче и яснее, пока ты наконец не начинаешь воплощать ее в слово. Сон — это совсем другое состояние сознания, так же, как и медитация. Поэзия существует на сходной волне, но совершенно особой, своей, и в любом случае она связана с измененными состояниями сознания.

— Когда ты написала первые стихи? Может быть, с этим связана какая-то история?

— Первые стихи (как и рисунки) связаны с путешествием. Лет в 14 меня со школьной подругой отправили на летние каникулы в Среднюю Азию, в Ташкент, где жил мой двоюродный дядя. И там во мне что-то открылось. Я стояла посреди ночной среднеазиатской степи, выли шакалы, а я смотрела в глубокое, такое безжалостно-огромное небо и, казалось, слышала пение звезд. Крупных, мохнатых, совсем не таких, как в России, и вспоминала строчки Ломоносова: «Открылась бездна, звезд полна…» И я стала слышать звуки, музыку, которую могла выразить только поэзия.

— Хорошие поэты в русской истории, как правило, были безбытны и часто бедны. Сейчас ситуация изменилась?

— Конечно, поэзия всегда была и есть немного (или много) не от мира сего. А значит, и поэт по определению — вечный странник, бредущий с посохом по «кремнистому пути» в поисках своей музы. Но это скорее общий архетип поэта — человека чувствительного, чуткого, малоприспособленного к жесткой и жестокой жизни. Увы, но в идеале это так и есть. Но, конечно, большинство приспосабливается к жизни как может. Кто-то работает на радио, кто-то пытается занимать посты в Союзах писателей и прочих социальных структурах, кто-то получает гранты или литературные премии… Но для всего этого нужно, как минимум, уметь, как говорится, тусоваться с кем надо и где надо, уметь выпить с нужным человеком или написать необходимую рецензию… Думаю, не стоит объяснять, почему здесь неуместно приводить примеры. Но не всякий творческий человек на это способен, и поэтому, как ни печально, самые искренние, талантливые и ранимые всегда оказываются в более уязвимом положении.

Лично мне более импонирует позиция, когда поэт пишет не ради денег или славы, а просто потому, что не может не писать. А зарабатывать деньги можно и другими способами. Вот, например, очень хороший поэт Николай Звягинцев зарабатывает своей непосредственной специальностью — художника или дизайнера, а то, что он пишет, — любят и читают, печатают и слушают… А некоторые и сторожами, как в прежние времена, работают…

— С кем из ушедших поэтов ты хотела бы побеседовать, провести вечер? Почему?
— Я выросла на Блоке, Мандельштаме и Ахматовой и, конечно, не отказалась бы с ними пообщаться накоротке. Впрочем, если уж рассуждать на эту тему, то я бы с большим удовольствием отправилась на машине времени в эпоху кельтов и друидов: я по натуре человек архаический, и потому мне дорого все, что уводит к тем временам, когда поэты разговаривали с деревьями и с поющими камнями.

— Если допустить, что мы живем не одну жизнь, то в какой стране и в какое время ты хотела бы родиться?

— Ну, я не спец по медитациям-путешествиям по прошлым жизням, но одно знаю точно: мой маршрут пролегает через Древний Египет в Древнюю Грецию и далее к архаической и ранне-средневековой Европе. Мне нравится считать себя гражданином мира, и если бы я смогла лететь через времена и Вселенную, то, пожалуй, не пропустила бы ни одного уголка истории, за исключением тоталитаризма и диктатур любого рода.

— Представь, что ты, как Робинзон Крузо, должна много лет прожить на необитаемом острове. Книги каких поэтов (всего три) ты взяла бы с собой? Почему?

— Из ныне живущих и вообще мне известных личностей прошлого — пожалуй, никого, потому что тогда пришлось бы тащить за собой всю библиотеку, как Карл Великий. Да чего тут думать? Прежде всего я взяла бы Библию — ведь в ней есть Псалтырь Давида-песнопевца, Песня песней и многое другое, глубоко поэтическое по своей сути.Взяла бы Платона, просто исходя из ранней юношеской привязанности: я еще на первом курсе института, когда ездила в глухую псковскую деревню отдыхать с подругами, брала его «Диалоги» с собой, вызывая их недоуменный смех. И, наконец, ирландские и скандинавские саги, ведь их авторы так ценили «мед поэзии», который добыл бог Один.

— Расскажи какую-нибудь историю из твоих путешествий.

— Никогда не забуду, как гадала в одном из буддийских храмов. Помню, там на горе стоял огромный золотой Будда, а в одном из монастырских павильончиков сидел монах перед более маленьким изваянием Будды, с помощью которого явно проводилось гадание. Но как, я понять не могла, поскольку по-тайски ни бум-бум. И тут — о чудо! — рядом со мной останавливается пара и начинает разговаривать на чистом русском. Я тут же за них уцепилась и расспросила, как надо действовать. Выяснилось, что надо загадать сокровенное желание, преклониться перед Буддой и попробовать его поднять выше головы. Казалось бы, что тут сложного, ведь изваяние вовсе не такое большое. Однако, когда я увидела, как здоровенный бугай не может поднять статуэтку выше своего пупка, сильно засомневалась. Когда я взялась за Будду, он показался мне невероятно тяжелым, но я сделала какое-то внутреннее усилие, и он тут же взлетел над моей головой, а монах захлопал в ладоши.

— Кого из поэтов, отсутствующих в школьной программе, ты бы в нее включила? В том числе и современных.

— Мне легче сказать, кого из нее стоит выбросить. Но для этого мне надо сначала изучить все учебники, на что у меня нет времени. Вот пускай меня пригласят в Министерство образования как эксперта, тогда и поговорим. А заодно и решится проблема, как конкретному поэту преодолеть безбытность и безденежье (смеется).

— Есть мнение, что настоящий поэт в чем-то должен быть ущербен или болен, а если у него все хорошо — он уже не поэт. Что ты думаешь по этому поводу?

— Я не знаю, «что такое хорошо и что такое плохо» в данном контексте. Конечно, опившийся пивом бюргер может считать, что у него все хорошо, и никогда не писать стихов. А человек, душа которого как натянутая струна, возможно, будет страдать от этого натяжения, но в то же время будет и глубоко счастлив, когда наконец зазвучит его музыка.

Юрий Луговской