Его родильная горячка

Ни одна женщина так не боится родов, мышей, пауков, детских болезней и засидеться в девках, как мужчина боится за свое здоровье. И это главная проблема, с которой приходится сталкиваться в браке, не омраченном алкоголизмом или распутством одной из половин.
Я понимаю героев Джерома, которые, пролистав медицинскую энциклопедию, нашли у себя все, кроме родильной горячки. Ни одна женщина в здравом уме не будет заниматься такой ерундой, как листание медицинской энциклопедии. Более того, женщина существует в какой-никакой гармонии со своим телом и понимает, чего от него ждать, что ему позволить, а в чем ограничить. Признаемся честно: все наши диеты далеко не так трудны и в утренней зарядке тоже ничего страшного нет. Что полезно, то не мучительно, и наоборот. У мужчины с телом другие отношения.
— А вдруг у меня рак? — спрашивает он однажды. — Что-то есть не хочется...
— Милый, это так понятно! Ты только что съел двадцать пять пельменей!
— Ты никогда ничего не понимаешь. Ты вообще не способна к сочувствию. Вон у меня седины уже сколько... И суставы хрустят...
— Это в животе у тебя бурчит, а не суставы хрустят...
— Да, и в животе тоже. Наверное, язва...
Ну и что со всем этим прикажете делать? Этим и Лев Толстой страдал, самый мужчинский мужчина в мировой литературе: Софья Андреевна ни одну свою болезнь, включая воспаление брюшины, не переносила так тяжело, как Лев Николаевич — свои регулярные расстройства желудка. Почитайте их дневники. И добро бы только художнику была свойственна такая острота восприятия: жена любого слесаря или пиарщика расскажет вам ту же историю! Мужчина воспринимает насморк как пневмонию, от головной боли воет и швыряется чем ни попадя, врачей панически боится — и не только стоматолога, но почему-то и лора! Какую страшную правду увидит лор у него в носу?! Я не говорю уже о хронических страхах, связанных с мужской мощью: они как раз снимаются проще всего. Одна хорошая ночь, и все счастливы. Но и после этого он убежден, что в нем гнездятся тысячи разнообразных болезней — и не готов допустить, что болезнь на самом деле одна-единственная и называется она Хронической Мужской Ипохондрией, врожденной, неизлечимой и гораздо более распространенной, чем перхоть.
Впрочем, один шампунь от этой перхоти был изобретен однажды на моих глазах. Муж делился опасениями с приятелем, старым диссидентом, многое повидавшим и немало пьющим.
— Рака пищевода боюсь, — доверительно завел он свою любимую песнь. — Что-то глотать трудно...
— А ты не глотай, — посоветовал диссидент.
В ответ муж так обозлился, что исцелился совершенно.
На неделю или даже больше.
Ирина Лукьянова