Иваново: Город невест

Видно, был тут ад, а Ленину бы понравилось

В ночь с 21 на 22 февраля в центре города Иваново загорелся по периметру рынок «Текстильщик», открывшийся меньше полугода назад. Вспыхнул он весь сразу, так что версию о случайном окурке либо замыкании не обсуждает даже местная милиция. Гореть было чему: весь текстильный товар погиб в считанные минуты. На пепелище жутко смотрятся обгорелые тряпочки в цветочек — остатки фирменного ивановского белья: простыней, полотенец... В соседних домах от жара только что стекла не лопались.
— Это шшастье, — испуганно, явно с бабушкиными интонациями говорит пятиклассница Богимова Валентина, — это шшастье, что ветер дул не в нашу сторону. Не то б весь квартал сгорел как, можно сказать, спичечка.
Сгореть бы он, может, и не сгорел — до ближайшего дома метров двести, — но на бывшем стадионе, где выстроили «Текстильщик», теперь тянется на триста метров огромная оплавленная руина. Видно, был тут ад: толстенные железные балки в пламени погнулись и торчат в разные стороны, как противотанковые ежи. Пламя пощадило только два рекламных щита на фасаде, да и те опалены. На одном написано: «С нами удобно». На другом: «Все наши уже здесь».
Такая, значит, горькая ирония судьбы.
История с «Текстильщиком» не попала даже в центральные газеты, а жалко. Потому что уж очень она типична, как и все, происходящее в Иваново. Во-первых, то, что сначала был стадион, потом пустырь, потом цивилизованный рынок, а теперь вот результат цивилизованного рынка, — это прямо-таки зеркало российской истории. А во-вторых, больше всего пострадали от этого пожара те, кого он, как ни странно, призван был защитить. Не знаю, как в остальном мире, а у нас во всякой революции первыми гибнут те, для кого она делалась.
На следующий день после пожара в редакцию местной газеты «Хронометр» пришли два бизнесмена, умоляя их не называть, и сказали: «Мы все потеряли, и скрывать нам больше нечего». Весь ивановский бизнес (кроме торговли едой и «Кока-колой») строится на местном белье. Как-никак город в этом деле — монополист. Естественно, белье со страшной силой разворовывается: как честно рассказал мне один местный житель, шофер ткацкого комбината, чтобы выгодно продать комплект белья, допустим, в Астрахани, его надо не покупать у завода по оптовым ценам, а обязательно спереть. Потому что отпускная цена полутораспального, положим, комплекта — сто двадцать рублей. Это если он самый простенький. Сколько ты в одиночку или с бабой своей увезешь на базар, скажем, в Астрахань? Ну сто, ну двести, ну пятьсот комплектов, если совершенно двужильный или едешь компанией. Билеты, расходы, место на базаре, то-се. А в Астрахани комплект белья стоит сто шестьдесят, много двести. Ну и как ты окупишься при такой разнице? Чтобы окупиться и выйти в плюс, надо белье получать бесплатно. Что многие и делают. Поэтому-то ивановские фабрики окружены такой секретностью: журналистов тут боятся, как шпионов. Нас с фотографом даже на проходную не пустили — искать ткачих пришлось по общежитиям, о чем ниже.
Ну и вот, весь город покрыт ларьками, киосками и лотками, где торгуют уворованным бельем. Взять это дело под контроль совершенно невозможно. Когда бессильно государство, справляется бизнес: решено было всех частных торговцев, кустарей-одиночек, собрать в одном месте. Место в «Текстильщике» стоило очень дорого. Одному из бизнесменов, пришедших в редакцию, пришлось квартиру заложить, чтобы купить павильон. А купить пришлось, куда денешься — частным порядком торговать запретили. Теперь погиб и павильон, и весь товар, и бизнесмен лишается квартиры. Поэтому он решился рассказать, что «Текстильщик» строился с благословения и под гарантии ивановского городского начальства, а владелица и строительница комплекса — назовем ее С. — выступала фигурой чисто номинальной.
...Но городские власти, ежели хотите, тоже можно понять, потому что денег у них нет совершенно. Как тут не прижать расхитителей, как не попытаться хотя бы централизовать процесс?
Но жажда социальной справедливости в ивановцах традиционно сильна. Еще Ленин писал, что стачки в Москве, Петербурге и Иваново-Вознесенске (так назывался город до революции) доказали высочайшую сознательность рабочего класса. Эта цитата украшает фасад одного из зданий на центральной площади Иваново; железные буквы, правда, регулярно выпадают из гнезд и бьют прохожих по башке, так что пришлось под ленинским изречением сделать навесик. Тогдашние рабочие были не чета нынешним, ограничивались стачками, а нынешние, развращенные капитализмом, перешли к поджоговой тактике. Ленин был бы доволен.
На чьей стороне быть в этом вопросе — я не знаю. И «Текстильщик» как форма официального рэкета мне не нравится, и частные ларьки, в которых торгуют уворованным, ничуть не привлекательнее. Мне ткачих жалко. Потому что им со всего этого великолепия не обламывается ничего.

Кто не спивается, едет в Иваново

Когда задумывалась рубрика «Русский размер», предполагал я, что речь поведу о достижениях. Вот, мол, как Россия пробуждается ото сна, как научилась она выживать! Но постепенно выяснилось, что новая Россия от прежней, ельцинской, отличается только рейтингом власти. А когда люди учатся выживать, а не жить, ничего хорошего у них не получается. Так что рассказываем мы, так уж выходит, не о достижениях, а о ситуациях, наиболее характерных сегодня для многострадальной родины. В этом смысле Иваново — не город, а хрестоматия.
Начиналось тут все довольно весело — шили и ткали с незапамятных времен; расцвет села Иваново-Вознесенское (названного так потому, что в центре его была красавица-церковь Вознесения) пришелся на правление Петра. Он всячески поощрял ткацкое дело, тем более что ни для чего другого местные почвы не благоприятны: они сырые, глинистые, хлеб родится плохо, а вот лен — отлично. Ивановские льны были знамениты на всю Россию, кленовые и липовые прялки считались непременным подарком девушке на свадьбу: если жених сам не мог вырезать прялку, ему не на что было рассчитывать. Славились и местные узоры — ржаво-рдяные, красные по серому: наносились они, само собой, вручную, а секрета краски никому не раскрывали, потому эксклюзив. Только теперь в музее местных ситцев по страшному секрету признаются, что красили обычным квасом, в котором трое суток вымачивали болты и гвозди: то железные (для ржавости), то медные (для красности). Наносили же узор не кистью, а грибом: гриб был не простой, а как бы вяленый, два дня на печке лежавший; ножку его окунали в краску и так расписывали — и ткани, и прялки.
Ну, шло время, в росписи случилась революция вроде гуттенберговской в книгопечатании: придумали наносить узор так называемой набойкой, трехслойной клено-липо-березовой доской, на которой был вырезан узор. Дальше пошли ткацкие станки (там узор наносился уже на валики), а потом привозной хлопок стал вытеснять местные льны, будучи многократно дешевле. Льняные косоворотки, расписанные и вышитые вручную, тут продаются и сейчас, но это уж экзотика.
К середине позапрошлого века Иваново сделалось из ткацкого городом купецким, как того и требовал зарождавшийся русский капитализм. Купец Бурылин, из старообрядцев, рабочих сильно притеснял, зато собрал выдающуюся коллекцию по истории ткацкого дела во всем мире, даже коптские ткани добыл для образца, накупил картин, антиквариата, создал первый в Иваново музей и щедро жертвовал на храмы. В тринадцатом году он всю коллекцию передал городу. После революции его погнали из особняка, имущество отняли, доживал он на окраине, у сына; говорят, ткачи, которых он так притеснял, часто ходили к нему жаловаться на новую власть и подкармливали, чем могли. А на станках, которые закупил Бурылин в Манчестере в 1898 году, местные ткацкие фабрики работали до 1975 года. Не опечатка, правда: до семьдесят пятого. И до сих пор говорят, что те станки были лучше нынешних.
А чтобы переоборудовать ивановские фабрики по последнему слову техники, в каждую надо вложить минимум пятьдесят миллионов долларов.
Раньше Иваново славилось ситцевыми платьями, платками, халатами — сегодня вид этих платьев и халатов внушает искреннюю печаль. Бывший город ткачих — ныне город челночников и бюджетников; ткачиху найти не так-то просто. В фабричных общежитиях кого только не селят — в Иваново едут со всей области, в которой жить вовсе уж невозможно. Смертность в деревнях небывалая, спиваются целыми семьями, и все, кому жить еще не совсем надоело, рвутся в город. Да и сами фабрики (треть из них уже закрылась, обанкротившись либо распродавшись) теперь менее всего похожи на ткацкие предприятия.

«В области еще хуже: тут мужчины хоть»

— Ну что это за фабрика! — рассказала нам одна-единственная ткачиха, с трудом обнаруженная среди медсестер, учительниц и лоточных торговок в общежитии одной из мануфактур. — Входишь: направо цех в аренду сдан под склад, налево столовая наша переоборудована под кафе, в бывшем нашем гараже теперь авторемонт... Два цеха, считай, осталось.
— Сколько вы получаете?
— За одну смену — две пятьсот, за две — три шестьсот. Было б пять, так не могу ж я каждый день по две смены. Это ж по шестнадцать часов на ногах, бегать и бегать. То один станок станет, то другой. Уток все время рвется. Такая нитка идет — ужас, качества никакого! Я уж и Путину хотела позвонить. Позвонила, а мне говорят: оставьте вашу жалобу, он потом все просмотрит. Я ему и сказала: дорогой президент, когда мы за ткацкое дело по-нормальному возьмемся? Нельзя так платить, у девушек совсем на личную жизнь времени нет! Две смены — это шутка вам? А на две пятьсот как будешь жить? Я сама с области, так у нас хоть тринадцатую зарплату платили. А здесь мне сказали: тут тебе не коммунизм.
— Что ж вы назад не уедете?
— Ну... тут хоть город... Пойти можно куда...
— Да вам ведь некогда ходить!
— Нет, нет... Там еще хуже... Тут мужчины хоть...
Ну вот. Был город невест, стал город, где хоть мужчины.

Интердом отдан беспризорникам

Еще одной легендой Иваново в семидесятые был Интердом — интернатом неловко было называть это роскошное многокорпусное красное здание со стеклянными переходами, стоящее на окраине среди березового леса. Тут жили, учились, лечились дети коммунистов со всего мира. Специалисты, стажировавшиеся в России, никарагуанцы, ангольцы, вьетнамцы отдавали сюда своих детей, а сами в Москве грызли науку или осваивали производство. Про Интердом снимали фильмы и писали книжки.
Здесь был лучший в Иваново бассейн, лучший спортзал — все было тут. Теперь этот бассейн сдан в аренду — в нем обучают плаванию; в спортзале сделан фитнес-центр. Интердом, рассчитанный на 500 детей, заполнен ровно наполовину. Учителя получают 1,5—2 тысячи рублей, воспитатели, проводящие с детьми весь день, — и того меньше, тысячу. А контингент у них нынче посложней, чем маленькие борцы против мирового капитализма: это маленькие жертвы капитализма отечественного. Так называемые социальные сироты из СНГ, а главным образом из самой России. Так что негритянки в Интердоме есть и сейчас — только это результат дружбы московских женщин со студентами московских же вузов, и по-русски они говорят без акцента.
Из двадцати трех воспитателей, нанятых в Иваново к началу учебного года, сегодня осталось четверо. Многие не выдерживают этой работы, равно как и этой зарплаты. Дети мужественней переносят тяготы и лишения местной жизни и с легкой, совсем взрослой иронией говорят о том, что в феврале еда вдруг стала гораздо хуже: денег вовсе не было. Перестали давать фрукты. Ели одну кашу, но ничего. Лучше Интердом, чем детприемники. Все местные дети очень боятся, что их вернут по детдомам, где интердомовские воспитатели их набрали. А ведь Ивановский интернат уже хотели закрыть, отдать под кадетский корпус, элитный, для богатых детей, но вмешался Анатолий Карпов да местные коммунисты написали пару писем с выражением негодования — и уникальный дом пока сохранили. А в уникальности его сомневаться грех — детей тут учат по методикам, разработанным когда-то для маленьких иностранцев, и очень быстро превращают их чуть ли не в лицеистов. Я специально выпросил себе копии материалов местной стенгазеты, которую воспитанники — в массе своей, подчеркиваю, трудные дети — изготовили для преподавателей к 8 марта:
«Ребенок — это ангел, крылья у которого все уменьшаются, а размер обуви все увеличивается. Игрушки — это приспособления, придуманные взрослыми, чтобы дети не мешали им играть в свои игрушки. Профессия учителя дает пожизненную гарантию от похищения с целью выкупа. Школа — заведение, где нужному и ненужному учат вперемешку, всячески мешая отделять одно от другого. Сказки — страшные истории, бережно подготавливающие детей к чтению газет. Если бы небо услышало молитвы детей, на земле не осталось бы живого учителя (персидская мудрость)».
Не знаю, что из этого они придумали, а что вычитали в книжках. Но газета сделана с большой любовью и без всякого участия педколлектива, как с гордостью уверила меня молодая красивая зам. директора по воспитательной работе Ольга Евгеньевна.
А в столовой они по случаю праздника натянули транспарант:
«Дети есть! Они не могут не есть!»

$2 тысячи — и парашют ваш

Но не все так мрачно, не все. Кое-что даже очень весело. Общеизвестно: в нынешней России с трудом и неохотой изготавливают товары общего пользования, но все уникальное, эксклюзивное и элитное делают на раз, с наслаждением. В Иваново расположен единственный в современной России парашютный завод. То есть не совсем единственный, конечно: грузовые парашюты изготовляются под Москвой, в Красногорске. На такой махине можно хоть танк плавно спустить. А индивидуальные — в Иваново, и спрос на них огромный. Парашютный завод процветает.
Иваново, конечно, давно уже не женский город, но одну образцовую ивановку — веселую, красивую и гостеприимную — мы встретили именно на парашютном заводе, он же ОАО «Полет». Правда, она уже не невеста: из своих двадцати четырех четыре года замужем. Да и мы с фотографом давно не женихи. Но Оксану Александровну Алябьеву полюбили с первого взгляда.
Мы думали, нас вообще не пустят на «Полет», но у Алябьевой маркетинговая стратегия такая — максимальная открытость. Очень современно. Еще она в свободное время лекции читает по пиар-технологиям в местном университете. Там ее боятся, а на заводе обожают.
Еще на «Полете» работает Маляев, про которого даже я слышал, будучи предельно далек от парашютного спорта. Это самый известный в России конструктор парашютов, создатель знаменитой «Мальвы» (Маляев Владимир Александрович — так она расшифровывается), в прошлом инструктор местного десантного полка как раз по прыжкам, и прыжков этих у него — девять с половиной тысяч. Он делал самое трудное — первым выполнял рискованные упражнения, которые предстояло повторять десантникам. Прыгал с любой высоты и в любую погоду. Восемь раз у него не раскрывался парашют — он спасался запасным. Сейчас конструирует самые надежные модели. Работа пользуется спросом.
Что-то в этом есть очень символичное, как хотите. Жизнь в городе ниже средней даже по российским меркам, но есть одно производство, экзотическое и сложное, и в нем-то местное население преуспело больше всего. Радость одна — смотреть на их парашюты: нейлоновые, красно-зеленые, желто-синие, яркие, прочные и обожаемые во всем мире. Две тысячи долларов — и надежнейший в мире парашют становится вашим. Покупайте самолет — и вперед с песней.

Загадки про абс. акк. девушек и др.

Три загадки, как положено у сфинксов. Загадка первая: что изображает памятник на главной площади Иваново? Бронзовый рабочий как бы нагружает кузов стоящего рядом грузовика. На самом деле, если убрать грузовик, видно: один бронзовый демонстрант упал, а другой, пользуясь случаем, выхватывает у раненого товарища знамя. Раненый не отдает. В общем, загадочный памятник.
Вторая тайна: в местной прессе очень много объявлений. Девушки ищут работу. Все они подчеркивают свою инициативность и красоту. Каждое объявление начинается словами: «Абс. акк». Так и пишут: «Абс. акк. девушки». Что это означает — понять в принципе невозможно. Абсолютно аккуратные? Но тогда непонятно, почему именно в Иваново так ценится аккуратность. Возможно, это что-то вроде пароля — типа «интим предлагать». Может, имеется в виду чистота в гигиеническом смысле? Тайна, покрытая мраком. И таких абс. акк. девушек, все сплошь выпускницы средней школы, — целые развороты, все с разными телефонами.
Ну и третья: почему тут и до сих пор так много красивых, абс. акк. девушек? Ходишь по улицам и млеешь. Ведь ткацкое ремесло тут постепенно загибается, а других не завелось. Миллионеров в городе мало. Новых русских, судя по отчетам местных газет, убивают с какой-то пугающей частотностью: что ни день, взрывают или решетят пулями очередную бригаду. В общем, как ни крути, а всех красивых девушек в братковский гарем не запихнешь. Их тут явно больше, чем надо. Впрочем, в России все хорошее сейчас совершенно некуда девать и не к чему приложить, но оно по-прежнему плодится.
Вот я и думаю: зачем этой местности столько красавиц, что они тут делают и зачем нужны? Не для того же, чтобы пополнять московские бордели или мерзнуть на сибирских базарах, куда они возят свое уникальное белье?
Думали мы, думали, ничего не придумали и в лирическом настроении уехали в Москву.
Дмитрий Быков