Брянская пленница

Полвека назад француженка Жоржетта Паскье влюбилась в советского солдата Ивана Пичевского. Их судьба оказалась похожей на судьбу героев фильма «Восток – Запад»
Назвать Холмечи поселком мог только тот, кто никогда настоящего поселка не видел. Это большая деревня: крепкие деревянные дома, телеги у калиток, горы дров во дворах да сытые вездесущие куры. Прохожие редки, дорогу объясняют на пальцах: пойдешь туда, свернешь там, а оттуда налево. Расстояние можно понять лишь по ширине жестов — чем шире, тем дальше. Так, наверное, и ориентировалась в Холмечах француженка Жоржетта Паскье, пока не заговорила по-русски.
«Этот брак не надо», — сказали в мэрии Сен-Сервана
Когда родились большинство местных жителей, француженка в Холмечах уже была. Жоржетта Виктуар Эжени Паскье приехала на Брянщину в октябре 1945 года — прямо из Франции. Она родилась и выросла на берегу моря, в полуостровной провинции Бретань. Училась в католической школе, где преподавали строгие монахини, потом работала на местном текстильном предприятии. Война прошла по ее родному городку тяжелой поступью. Спустя годы Жоржетте все еще слышался во сне гул немецких самолетов, пролетавших над Сен-Серваном. Ее отец, Эжен Паскье, был контужен и погиб в немецком плену.
Весной сорок пятого в Сен-Серване появились советские солдаты. Им все было удивительно — и древние крепостные стены, и местная еда, и изящная французская речь со всех сторон. Где советский солдат Иван Пичевский выучился французскому, Жоржетта до сих пор не знает. Он не любил говорить об этом. С великим трудом его младшему сыну Ивану удалось вытащить из отца кое-какие подробности:
— Разговорить отца на эту тему было практически невозможно. Его взяли в плен в самом начале войны, еще на Брянщине, и переправили в концлагерь во Франции. Это был остров, на котором пленные строили укрепления. Там, наверное, отец французскому и научился. Ему и еще двоим узникам удалось бежать с этого острова. Потом, в конце войны, отец оказался в Сен-Серване, где и встретил однажды мать.
Жоржетта тогда показалась Ивану самой красивой из всех. Наверное, в этот момент где-то в небесной канцелярии окончательно решилась судьба Жоржетты Паскье: не повстречай она Ивана, все у нее сложилось бы по-другому. Может быть, счастливее.
А вышло, как в фильме «Восток—Запад» — русский и француженка полюбили друг друга и решили вместе уехать в СССР. В мае сорок пятого мадемуазель Паскье исполнилось двадцать один год, и по закону она уже могла решать сама — выходить ей за русского замуж или нет. Браку с Пичевским противилась только мать Жоржетты — Констанц.
— Мама знала Ивана, нормально к нему относилась, но брак этот не хотела, — рассказывает Жоржетта. — Была против того, чтобы я уезжала. Она боялась. Когда я пришла в мэрию Сен-Серван, мне тоже сказали: «Этот брак не надо». Тогда мы поехали в Париж, в советский консульство. Там нас расписали.
Французская сторона брак не признала. Не смирилась с ним и Констанц Паскье. Провожая Жоржетту на вокзале, она плакала навзрыд. Не зря болело материнское сердце — больше мать и дочь никогда не виделись.
Учила русский язык по учебнику дочери
Как только Пичевские оказались в СССР, дверь за ними захлопнулась. Еще в Сен-Серване Иван пообещал Жоржетте, что жить они будут во Франции — только съездят в Союз и скоро вернутся обратно. Он не обманывал. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то возьмет на себя право решать, где и как им жить. Конечно, вернуться во Францию не разрешили. Потому что Иван был в плену, потому что такова была политика СССР, потому что... Жоржетта и Иван потом не раз будут подавать прошения о выезде, но всякий раз с одним результатом — «отказать». Сейчас, спустя 56 лет, Жоржетта говорит об этом сухо и коротко: «Нет... не выпустили... не разрешили...»
Жизнь в Союзе оказалась нелегкой. Иван Пичевский, сам родом из-под Чернигова, привез жену на разоренную войной Брянщину. Сначала в Семеновский район, где он устроился шофером, потом, через три года, Пичевские переехали в Суземский район — в те самые Холмечи, куда и наведались мы в гости к Жоржетте Паскье. К моменту переезда в семье уже был ребенок — дочка Анна. Пичевские дали ей имя, которое во Франции не понадобилось бы менять — тогда, в конце сороковых, они еще надеялись на милость советских властей. А пока ждали удобного момента снова просить о выезде, Жоржетта привыкала к новой жизни — в послевоенной советской деревне.
— Привыкать надо было ко всему, — признается она теперь. Вспоминать о том времени Жоржетта не любит — слишком уж велико было ее потрясение. — Картошку садить, землю копать... Мы в Бретань в городе жили, у нас там нет огород. Или покупаешь мешок муки, а тебе дают еще килограмм тухлой селедки — в нагрузку. У нас такого, конечно, нет. А тут в магазинах была одна гниль.
В деревне на французскую жену Ивана смотрели как на диковину. Что вокруг говорили, Жоржетта разве что по тону понимала — она не знала ни одного русского слова. Язык ей не давался: заниматься им серьезно Жоржетта начала, лишь когда ее дочь пошла в школу, — учила, как первоклассница, по Аниным школьным учебникам. А до того приходилось Жоржетте изъясняться жестами и отдельными фразами. Она и сейчас не говорит по-русски чисто — не склоняет некоторые слова, ударение ставит на последнем слоге, а ее французские «r» и «l» так и не поддались великому и могучему. С тем же изящным прононсом Жоржетта произносит и слово «свекруха», невесть как попавшее в ее лексикон.
Друзей она так и не завела. Незнание языка сказалось, подозрительность односельчан, да и менталитет — по-французски вежливая, но замкнутая и строгая Жоржетта выглядела на фоне сельских болтушек-хохотушек белой вороной. Да и негде их было заводить, этих друзей, потому что мир Жоржетты был ограничен домом да двором. Иван не хотел, чтобы она работала. За полвека жизни в России она заработала лишь десяток лет трудового стажа (числилась сторожем), почти все время находясь в декретном отпуске.
— Если бы я работала, то получала бы теперь нормальную пенсию, — Жоржетта обиженно поджимает губы. — Я очень хотела, но муж никак не разрешал. Говорил: у тебя дети, занимайся ими и хозяйством.
Работы по дому и впрямь было навалом. Иван не любил возиться со скотиной, поэтому Жоржетте пришлось взвалить на себя и это. А она не знала ничего ни про кур, ни про свиней, ни про коров — разве что на картинках видела в детских книжках. Сердобольная соседская старушка научила Жоржетту доить корову, а с остальной живностью она разобралась сама, когда перестала ее бояться. Деваться было некуда, а скандалить она не умела и не собиралась учиться. Из французской девушки получилась хорошая русская жена.
Поехала на родину как туристка
Во Францию Жоржетта все-таки вырвалась, но лишь через двадцать лет. Из родных почти никого не осталось. Констанц Паскье уже не было в живых, погиб в Индокитае брат Эжен, младший брат Жан пропал без вести — из всех родственников она застала только сестру Мари-Франсуаз.
Поездка Жоржетты была оформлена как туристическая. Власти знали, что делали — француженка наверняка вернулась бы в страну. Разрешение на выезд получили только она и младший сын Иван, а Иван-старший, Аня и Юра (он родился в 1952-м) остались в СССР. Риск, что Жоржетта сбежит, бросив мужа и старших детей, был минимален — она не смогла бы этого сделать.
Хотя фактически держать Жоржетту в Союзе не имели права — все-таки француженка. Пичевские прекрасно это знали, но идти на открытую конфронтацию с властями боялись — бывший военнопленный, Иван и так чудом избежал советского лагеря, к тому же в семье росли уже трое детей. Дразнить власти было опасно.
Жоржетту то и дело проверяли «на вшивость». Одно время к Пичевским ходил даже некий учитель немецкого языка — прикинувшись другом семьи, выяснял отношение француженки к местным властям. «Все шпионов искали!» — усмехается Жоржетта. В том чувстве, с которым Пичевские относились ко всем этим «проверкам», было больше брезгливости, чем страха.
— Открыто за мамой не следили, но все-таки контролировали. А вот когда в 1973 году к нам из Франции приехала тетя, то за ней слежка велась постоянно — весь месяц, пока она гостила у нас в Холмечах, — рассказывает Иван.
У Жоржетты был еще один вариант возвращения на родину — только с детьми, без мужа. Анна, Юрий и младший Иван, по сути, могли бы считаться французами по рождению и претендовать на гражданство. Но и тут судьба подставила ей подножку: в семье работал только глава семьи, так что на билеты для четверых Пичевские не наскребли бы денег. Да и не уехала бы без мужа Жоржетта. В 1976 году она как туристка снова побывала во Франции — второй раз. И последний.
Никто из детей Пичевских французского не знает. Анна в детстве учила язык и даже говорила немножко с матерью, но потом все забросила и забыла. Людей, с кем бы Жоржетта могла утолить тоску по родным словам, в Союзе было немного. Но ей повезло. Недалеко от Холмечей, в Смоленске, чудом отыскалась француженка Августин.
— Мы с ней часто встречались, я к ней ездила, она у меня гостила. Она была замужем за русским, но очень несчастливо. Муж сильно пил и бил ее. Такая жизнь... Меня муж никогда не обижал.
Иван, хоть и простой деревенский мужик, был порядочным человеком. Понимал, как страшно подставила его судьба. Жоржетта всегда жалела, что приехала в СССР, и спрятать ее отчаяние нельзя было даже за природной французской скрытностью. Иван винил во всем себя. Ему было так тяжело, что до конца жизни он избегал разговоров о Франции и о том, как оказалось, невыполнимом обещании, которое дал Жоржетте в Сен-Серване.
Это была единственная проблема, которая между ними вставала. В остальном Жоржетта и Иван жили на зависть всем соседям.
— У них были прекрасные отношения, — говорит Иван-младший. — Они никогда не ругались, я не помню ни одного раза. Так, по мелочи бывали разногласия по хозяйству, а серьезно не ссорились. Отец очень любил мать.
Любила ли она его? Наверное, да. Но с возрастом, когда пришли бессонные ночи и дни стали томительно длинными, у Жоржетты появилось много времени думать о своей жизни.
— Я, конечно, совершила глупость, — неожиданно говорит она. — В молодости мне казалось, что я любила, а потом поняла, что нет...
Однако Пичевские прожили в согласии полвека. Шесть лет назад Жоржетта похоронила мужа и живет в Холмечах со старшим сыном. Юрий, переболев в детстве менингитом, на всю жизнь остался инвалидом (руки и ноги не слушаются, и речь нарушена), но весь дом теперь на нем — он и стирает, и гладит, и еду готовит, и во дворе убирает. У Пичевских такая чистота, какой не сыщешь не то что в деревенских домах — в городских квартирах. Чувствуется французский вкус Жоржетты: простая, но изящная мебель, картины на стенах висят правильно, с наклоном, часы с боем на комоде и белоснежные, будто только что крашенные подоконники. Двор залит бетоном и чисто выметен, а сам дом Жоржетты стоит крепко, хоть и построен пятьдесят лет назад. В Холмечах его называют «Пичевских замок».
От Франции остались только старые письма
Жоржетта так и не стала россиянкой. У нее французский паспорт и вид на жительство в России. По известной русской небрежности фамилия Паскье превратилась в нем в Паскер — кто-то недослышал, а переспросить, видимо, поленился. Становиться россиянкой Жоржетта не захотела ни пятьдесят лет назад, ни тридцать, ни сейчас не хочет. Говорит гордо:
— Я родилась француженкой, ею и умру.
Не простила она нашу страну, эта невинная жертва политического абсурда. Но и ни разу не упрекнула, отчего на душе еще тяжелее.
Она и внешне не обрусела — непонятно, то ли Жоржеттой называть эту аккуратную хрупкую женщину, то ли прибавлять нелепое отчество «Евженьевна», состряпанное из имени ее отца. Нет даже намека на то, что горе, возраст и болезни сломили ее. «У вас сильный характер», — тихо говорит фотограф. Жоржетта согласно вскидывает на него темные, как вишни, глаза:
— Я из Бретань, бретонцы все такие.
У нее голос твердый, как скалы на морском берегу. Правда, говорить ей тяжело, все время не хватает воздуха. Жоржетта то и дело замолкает, чтобы отдышаться. Юрий с Иваном говорят, что у матери астма.
Она больше не доит корову и не копает картошку. Сидит на краешке дивана, упершись в него натруженными руками, — только так ей легче. Смотрит редкие новости о Франции, ловит обрывки родной речи в репортажах и интервью. От родины ей остались только фотографии да старые письма, которые присылали родные много лет назад. Иногда Франция ей снится. А в теплые дни Жоржетта выбирается на скамейку перед домом, садится на солнышке и долго смотрит в сторону леса.
— У нас в Бретань такого нет, только море. А лес мне нравится. Я его давно полюбила.
Ирина Липовец. Холмечи — Брянск — Москва.