Смоленская отшельница

В 91 год Евдокия Харитоновна Филиппенкова осталась одна. Пережив всех своих родственников, старушка обещает дожить минимум до ста лет в родном Боре, что под Смоленском, где не то что в гости сходить — поговорить не с кем.


«Электричеством не пользуюсь»

Деревенская тишина показалась зловещей: ни криков детей, ни лая собак, ни стука топора... Покосившиеся хаты с забитыми окнами — реальная картина Бора. И среди всего — единственный ровненький, с чистеньким крылечком и лавочкой во дворе дом. В нем и живет Евдокия Харитоновна.
Маленькая хрупкая старушка со сморщенным лицом и добрыми глазами, закутанная в несколько кофт и телогрейку, обняла меня, как родную.
— Да если бы я знала, пирогов бы напекла, — причитала она.
Жилище скромное: кладовка да комната, которая служит одновременно и кухней, и спальней. Еду Евдокия Харитоновна готовит в печке в больших чугунных горшках. Рядом стоит ухват, которым она ловко достает пышущую жаром посуду. За печкой кровать, напоминающая, уж извините, берлогу.
— А что так темно, бабуль? — спросила я, привыкшая к ярким московским огням.
— Да не пользуюсь я почти электричеством. А на что оно мне? Я и так знаю, где что находится, а по ночам сплю. Ты посиди, внучка, я быстро по воду к колодцу схожу.
За водой все же пошли вместе. Натаскали побольше, чтобы надолго хватило, и, как полагается, сели пить чай.
— Мне вас Бог послал, — перехватив мой взгляд на иконы, улыбнулась Евдокия Харитоновна. — Думаете, не бывает скучно? Еще как! Иной раз так поговорить с кем-то хочется. Спасибо хоть иногда люди добрые наведываются — главный в Новосельской администрации Игорь Андреюшкин (баба Дуся начала загибать пальцы), начальник комитета соцзащиты Смоленского района Ольга Селезнева и их работница Света Касьянова. Светочка ко мне часто приезжает, очень славная. А так мне и одной тут хорошо — на природе, спокойно.

«Лекарства? А на кой они мне?»

Бор пустовал не всегда. Баба Дуся, прожившая тут всю жизнь, всего пару месяцев назад была не одна. Жили в деревне еще две бабушки, да родственники их забрали. У Филиппенковой же совсем никого не осталось.
— Нас у мамки шестеро было, — рассказала она. — Только все братья и сестры мои померли уже. И детки их тоже. Последний племянничек нынешней зимой Богу душу отдал. Он меня, старую, больше всех навещал.
Сейчас у отшельницы пусть маленькое, но свое хозяйство. Небольшой огородик, где растут картошка, лучок, помидоры. И две дойные козы, которых на зиму она забирает в дом.
— Жалко, курочек украли у меня, — сокрушается Евдокия Харитоновна, — 12 их было — и всех утащили. А от коровы сама избавилась. Тяжело с ней. Ей же надо сено запасать. Теперь ем только полезные продукты, со своего огородика, потому так долго и живу, — подмигнула баба Дуся.
О том, что на свете есть лекарства, хозяйка даже не вспоминает. Что для ее возраста, согласитесь, большая редкость.
— А на кой они? — удивляется. — Мне в молодости сказали на операцию ложиться, нашли раковую опухоль. Только плюнула я на это. Как бы я мамку одну оставила? Она ж корову не смогла бы подоить без моей помощи. Я к ворожее сходила — и выздоровела.
Соцработники уже не раз предлагали бабе Дусе переселиться в дом престарелых, но она ни в какую.
— Это моя земля, мой дом, — возмущается всякий раз. — Здесь я и хочу помереть. Хотя лет сто, думаю, проживу. Так что прошу на юбилей. И вот что: с утра пораньше приезжай, чтобы было время как следует пообщаться. Накормлю тебя тогда настоящими витаминами, а не химией всякой — уж больно ты худенькая.

Анна Монаенко. Деревня Бор.